На Дальнем Востоке в честь Пришвина местные охотники устроили охоту на фазанов. Один из старых дальневосточников, участвовавший в этой охоте, рассказал мне впоследствии, что был поражен неутомимостью и наблюдательностью Пришвина; что же касается количества убитой им дичи, то, по заключению охотника, это меньше всего занимало Пришвина и играло просто подсобную роль в деле его общения с природой. Я вспомнил, как в заповеднике пятнистого оленя на полуострове Гамова я увидел Пришвина залегшим между кустарников на сопке. Он наблюдал за пятнистыми оленями и после многочасового отсутствия вернулся оживленный и почти счастливый: столько из жизни оленей удалось подсмотреть... Это, конечно, было довольством художника, уже писавшего мысленно будущую книгу. Пришвин ревниво прятал в свою творческую кладовую все эти находки, пробираясь любой боковой тропой в деле познания жизни и никогда не жалея на это ни времени, ни сил.
Пришвин знал тайну слова. Он мог беседовать с листком или былинкой, и их ответ на его речь всегда казался закономерным и правдиво переданным. В осеннюю пору или в весеннюю оттепель, когда первые ручьи буровят снег, не раз вспомнишь слова Пришвина о русской природе и подивишься их точности и проникновенной взволнованности. Взволнованность эта становилась все сильнее, чем старее становился Пришвин, и остановленное им время поражало в его творчестве. Последняя строка, написанная им, так же свежа, как и первые строки, когда агроном по образованию, естествоиспытатель по склонностям, поэт по духу и таланту выходил на трудную дорогу писателя.
В тот юбилейный вечер, когда Пришвина поздравляли с восьмидесятилетием, было странно думать, что это уже глубокий старик: так не шло к Пришвину понятие старости, в таком противоречии она была с неутомимостью его духа. Восьмидесятилетие казалось только очередной сменой времени года в его жизни, богатой ежедневными радостями новых и новых находок и неутомимого восхищения миром вокруг.
В русской литературе не будет забыт своеобразный голос Пришвина, родная природа не обойдется без поэтического рассказа о ней неутомимого ее прославителя. Слушая музыку Чайковского «Времена года», мы как бы листаем книгу о нашей русской природе; читая книги Пришвина, мы в свою очередь как бы слышим музыку о всех временах года, а к этому человек никогда не перестанет возвращаться.
Внешний облик Александра Фадеева был чрезвычайно пластичный. Высокий, всегда строго подобранный, с красивой, отлично посаженной головой, с серебряными волосами, оттенявшими розовый молодой цвет кожи, проходил он среди нас, и им нельзя было не любоваться. Казалось, он не несет на своих плечах возраста: так легка его походка. В летние утренние часы, когда люди поеживаются от холодка и трава мокра от росы, проходил не раз он от пруда в дачной местности, где жил, с полотенцем на шее, столь дышащий свежестью, что становилось почти завидно. Он рано поседел, но седина эта словно не имела никакого отношения к его годам: она просто казалась подробностью его красивого облика.
У Фадеева было множество друзей. Писатели тянулись к нему не только потому, что долгие годы он был в руководстве Союза писателей, но и потому, что при всей сложности своей натуры он был во внешних проявлениях прост и очень располагал к себе.
С Александром Фадеевым я дружил немало лет. В общежитии для многих из нас, в том числе и для меня, он был Сашей, и это милое сокращенное имя определяло отношение к Фадееву широчайшего круга писателей. С Фадеевым меня особенно сблизило то, что я дважды длительно побывал на Дальнем Востоке и немало написал об этом. Любовь Фадеева к Дальнему Востоку относилась к того рода первой любви, которая, по слову поэта, никогда не ржавеет. Суть не только в том, что с Дальним Востоком Фадеева связывали первые, самые свежие впечатления юности, его первая борьба за великую правду Советской страны. Нет, самый воздух Дальнего Востока, его природа, широта его людей, дыхание Уссурийской тайги, великолепные по размаху и красоте ландшафты — все это глубоко лежало в душе Фадеева.
В 1935 году, оказавшись на Дальнем Востоке и редактируя журнал «На рубеже», он пишет оттуда письма, полные любви к родному краю.
«...В день нашего приезда в Хабаровск редактор «Тихоокеанской звезды» послал тебе телеграмму с приглашением приехать на Д. В., а я (также телеграфно) сообщил тебе свой адрес. Получил ли ты сие и как намерен поступить? Нас встретили здесь исключительно тепло. Распечатали в газетах биографии, отрывки, портреты... Я уже путешествовал по глухим пограничным районам Амура и насмотрелся не мало интересного. Скоро наступит зима — пора охоты, — и я могу гарантировать тебе прекрасную вылазку в тайгу. Скорей кончай свой роман и приезжай...»
Он ждет писателей, которые должны этот край прославить, его «Разгром» был только заявкой в нашей литературе на широкую тему о Дальнем Востоке.