— Что ж вы, черти? — заорал внезапно появившийся Дементий Злобин, но, увидев, в чем дело, остановился. — Наших? Из пищалей? Где ж они взяли огненный бой-то?!
— Слово и дело государево! — вдруг неожиданно для самого себя сказал Афонька, глядя на убитого друга. Бледный и враз осунувшийся, будто постарел сразу на десять лет, он твердо повторил: — Слово и дело, — и повернулся к Дементию Злобину. — Торговый человек, Мишка Выропаев, — начал он.
Но Дементий Злобин понял все.
— Что ж ты ране не сказывал, собачий сын?! — гневно воскликнул атаман. — Эх вы, корыстники!
— Нешто ведал я, что так оно выйдет? Вели, что хошь, делать — все приму, моя вина-то.
— Да черт с тобой, — озлился атаман, — каких казаков сгубили басурманы! А с тебя что толку на съезжей будет? Дурень! Но Мишке теперь от правежа не уйти. Добуду хоть с Енисейска, хоть с-под земли. — И Дементий замолк, только желваки вздулись на скулах.
— Ну, пошли в угон, чего стали! — гаркнул он и, хлестнув коня, ринулся вперед.
Афонька вскочил на коня и кинулся вслед за другими. Он приметил, куда побежал Федькин убийца. Изрубить его, ирода! На куски изрубить! Забыв об опасности, несся он все вперед и вперед, настигая киргизов, пеших и конных, полосовал саблей по головам, плечам, спинам. Сзади ему что-то вслед кричали свои, но он ничего не слышал.
И вдруг, когда он только увидел того киргизина, что Федьку из воровской пищали Мишкиной сбил, конь под Афонькой упал. Афонька сразу же вскочил на ноги и, собрав последние силы, бросился, обдираясь о кусты, за киргизом, что бежал к Енисею. У самого почти крутояра Афонька настиг его. Сзади слышался шум и топот, но Афоньке было не до того.
Киргиз обернулся. Увидев Афоньку с поднятой саблей, взмахнул руками, пытаясь прикрыть голову. Да, это тот, тот самый. Только лицо его теперь перекосило со злобы и страха. Казачья сабля со всего маху опустилась на голову вражины. Сам же Афонька, не в силах сдержать свой стремительный бег, сделал еще несколько прыжков вперед. И тут почувствовал страшной силы удар по голове. И он полетел куда-то в темноту.
И вот теперь, очнувшись на речном каменье у самой воды, Афонька почуял, как сердце ему стиснуло острой болью, ровно в клещи его зажали: «Федька, друг мой»..
На верху обрыва зашумело, Афонька вздрогнул и обернулся. С обрыва, ухватившись за кусты, на него смотрел Роман Яковлев.
— Вот ты где! Живой? — скатываясь с обрыва, удивленно спросил он.
Афонька молчал.
— Подняться не можешь? — склоняясь над Афонькой, участливо спросил: — Чо, поранен?
— Нет.
— Идем Федьку твово погребать и других казаков, которых побило. Двенадцать душ погубили киргизины. А пораненных сколь! — и, сняв шапку, Роман перекрестился.
Афонька поднялся, но чуть пошатывался на широко расставленных ногах.
— Федька, Федька, — проговорил он и тоже перекрестился. — А киргизы? — спросил тревожно он.
— Ушли, — коротко ответил Роман. — Побили мы их крепко. А ты здорово за Федьку озлился. Как почал их сечь, как почал — все только диву давались. А доспеть за тобой не могли. Кричали тебе: бережись. Думали, что и живого тебя нет.
— А воевода чо?
— Чо воевода? — не сразу понял Роман. — А! Не знаю. Дементий, видать, пока ничо ему не сказывал. «Хорошо бился, — сказал. — А повинную голову, — еще сказывал, — и меч не сечет». Так-то. Пошли. А вот Мишка…
— Мишка чо? Отвертится. Откупится! Ему не впервой так вот… — сказал Афонька. — Но ничо. Попадет мне когда, я ему, варнаку, за все… Ах, проклятые, Федьку загубили. Знаешь, Федька мне как? — он ухватил Романа за плечо.
— Знаю, Афонька.
— Ведь мы вместе на Красный Яр пришли, — не слушая Романа, говорил Афонька. — Молодые тогда были. Сколь бед всяких прожили. А вот теперь нет Федьки. Не воротишь Федьку теперь. Нет. — И он тяжело стал карабкаться вслед за Романом Яковлевым на крутой глинистый берег, залитый солнцем.
Атаманы, которые сидели по лавкам в приказной избе, смолчали: вестимо, слышали. Воевода сердито оглядывал каждого. Ну, сукины дети…
— То-то что слышали. А почему не довели сразу до меня? — воевода по столешнице кулаком стукнул. — Своевольничаете! Сами-де с головой. Ан и выходит, что дурные ваши головы-то. Киргизы уже путь до улусов держут. Угонят ясачных наших, что делать станем? Соболей в государеву казну с кого брать будете? Может, сами начнете соболишек добывать? Или с енисейских ясачных на Красный Яр брать мягкую рухлядь станете, смуту да раздор завернете по всей округе?
Атаманы засопели, заерзали по лавкам.
— Не кори, государь, — пробурчал самый старший из всех, Дементий Злобин. — Проруха вышла.
— Винитесь вот теперь.
— Думу имели, что лживые те сказки были про киргизских людей.
— А ведаете, кто ко мне вчера от улусных прибег? Лучший человек князца Абыртай, Тамаев сын. Поминки привез. Сказывал — идут на них киргизские люди, и челом бил, просил слезно, не медля нимало, с помогою идти к ним. Самим-де им от киргизов не уйти.
— Надо отбивать их от киргизов, — сказал Злобин.
