Афонька ехал в своем десятке, но все отставал — потому как короб с дитем, который пред собой водрузил, то на один бок съезжал, то на другой, а то малец верещать начинал, и тогда его Афонька жеваным сухарем кормил али из баклажки испить давал. И ругался про себя: черт-де попутал с этим дитем.
Атаман Дементий Злобин серчать стал и на Афоньку в сердцах лаялся: «Не отставай, не чини задержки». А что делать-то? Не бросать же дите!
— В первом же улусе бабе какой ни есть отдай, — наказал Дементий Афоньке.
— Ну а как же? Вестимо, отдам.
Но ни в первом улусе, ни в котором другом мальца не отдал и волок с собой. Даже у баб татарских втайне по юртам насобирал одежи разной да обуток для мальца.
Ехал Афонька то позади всех, то стороной. И в дозор раз пошел с коробом, в котором парнишка придремывал. Не расстался. На что Дементий Злобин опять расшумелся.
— Ты что — казак али баба? Коли бабой стал, так брось саблю и порты, надень юбку да ухват возьми, язви тя. Срамота глядеть.
— Так ить…
— Вот то и знаешь — «так ить». А, прости господи меня, согрешишь с тобой. Чтоб духу того дитенка не было. Мотри, коли не отдашь в улусе.
Афонька смолчал, но мальца опять же нигде не отдал.
И вот когда уже к острогу подъезжали, то призвал Дементий Афоньку до себя и строго-настрого наказал: не заходя в острог, отдать мальца кому-либо на посаде. Нечего в острог наезжать и срамиться. «Вишь-де, — скажут, — воины какие: мальца замест целого улуса привезли».
Но тут Афонька заперечил. Впервой атамана своего ослушался.
— Воля твоя, атаман, — придержав коня, сказал Афонька. — Вели, что хоть, делать, а парнишку не отдам. И слово мое твердое.
— Окстись, Афанасей! Да ты разумом решился? Али на тебя порчу напустили? Да на чо тебе дите это?
Афонька молчал, голову потупя. И верно, на что? Ведь он — казак, воин, служилый человек. Жены не имеет. Но вот как высказать, что не может он мальца того отдать. Как нашел его, в сердце ровно потеплело. И до того хорошо бывало Афоньке, когда малой теплым тельцем к нему льнул, ловил за нос, теребил бороду. Казаки, кто видел такие забавы Афонькины, гоготали, помоложе какие, а постарее, у кого семьи были, глядели, вздыхая. А кто подходил и мальца по жестким черным волосам гладил. Парнишка что-то лопотал. А что — все равно понять нельзя было: ни по-татарски, ни по-русски, а так еще, по-птичьи гукал чего-то.
А когда Афонька его спать к себе брал, малец проворно забирался ручонками Афоньке за пазуху либо за ворот и так засыпал.
И вот на тебе — отдать.
— Не отдам, — еще раз проговорил Афонька и вскинул взор на Дементия. Глаза Афонькины спокойные, серые. Сидит на коне прямо, лик строгий, брови союзно свел, губы в нить сжал. Как из камня, лицо стало.
— Чумовой, — только и сказал атаман. — И что с ним делать-то станешь?
— Замест сына у меня будет. Вот. К попу его снесу, пущай окрестит. Вот. И будет как сын мне. И ростить буду. И в казаки потом запишу.
— Дурной ты, Афонька, — атаман покачал головой. — Ну, вот, наприклад, пришло тебе в Енисейский идти, хлебные запасы везть али куда тебя годовальщиком пошлют. Али еще иное что по службе. Ну и что? Мальца-то разве с собой, как щенка, таскать станешь? Ведь он малой совсем. Он еще еле от титьки мамкиной отлученный. Сгинет он у тебя.
— А его определю, — вдруг заулыбался Афонька. — Найду бабу на посаде али у пашенного какого. И как по службе куда надобно будет — вот и оставлю мальца у нее. А как от службы волен буду, в отдыхе — к себе брать стану. Вот.
— Хитер, Афанасей. Ладно так. Ну-ну, — похлопал его по плечу Дементий и добавил: — А все же чудной ты мужик. Ей-право — чудной. Казак неженатый и с дитем. Смех один, — и Дементий забухал: «ха-ха-ха», из пушки ровно. Афонька, глядя на него, улыбался — ладно все вышло.
Вскорости окрещенный малец, которому имя дали Моисейка, хотя и не в самой воде он найден был, записан был за Афонькой как его приймак.
Жил Моисейка в посаде у одной бабы. А когда Афонька в отдыхе был, брал Моисейку на все дни к себе.
Казаки сперва смеялись над Афонькой — ну мужицкое ли дело с дитем возиться, казацкое ли? Но потом привыкли к мальцу, привечали его, лаской одаривали и гостинцами. Но над Афонькой все же шутковали.
— Уж коли ты дитем обзавелся, то и бабу тогда заиметь надобно. Съезди куда в улусы, Афоня, умыкни какую татарочку, или тут на посаде найди кого — женись.
