— Прокормлю. Может, пашню заведу али корову где куплю.
Свел Афонька Моисейку и бабу-татарку Айшу — так имя она свое назвала — в посад, срядился с одним мужиком, откупил у него в долг, на совесть, без кабалы, избенку малую, как тот себе невдавне новую большую поставил.
Очаг в избенке был, стол да две лавки, да ларь большой в углу. А чего еще надо? Велел Афонька Айше: живи, мол, здесь. Та слушается. Пошла за ним в избу. Вот, показывает Афонька, здесь варить чего будешь, а тут спать станешь, на лавке, и взял ее за руку, хотел на лавку усадить. А она как рванется и к двери бежать.
— Да чо ты, дура-баба? — изумился Афонька. — Нужна ты мне больно. Чо я, баб не видел?
На другой день взял Афонька вперед в зачет своего хлебного жалованья круп да ржи, да толокна, да масла конопляного. Принес все в избу.
А Айша у баб подгородных татарских где чего добыла — котел, да посудин сколько, да шкур и кошмы на постели, из одежонки что немудрящей, да иное что в обиходе нужное. Обрядила все в избенке по-своему — кошмы на пол настлала, на лавки, ровно на стол, утварь понаставила и головой качает, мол, высоко, и рукой показывает низко от полу: такой-де стол надо.
Посмеялся Афонька и обрубил ножки у одной лавки — на тебе. А со столом Айша не знала что делать. Крутилась, крутилась вкруг него, хотела наружу вынесть, но Афонька велел оставить: как это в русской избе да без стола.
Себе Айша в угол полог навесила, из тряпиц сшитый, и спать за него уходила.
Повеселел Афонька, как Моисейка вернулся. Не все ли едино — у посадской ли бабы будет без него Моисейка али у этой? У этой-то еще лучше — все же мать ему. С месяца полтора прошло. Стала привыкать Айша к Афоньке. Уже не так робела, как он в избенку заходил. И только зайдет Афонька, Айша начнет услужать ему, а Моисейку всегда огладит, оправит на нем все, потом к Афоньке подтолкнет — сама смеется. Видать, баба она ране веселая была.
А как по избе суетится, на Афоньку косо поглядывает, но не со страхом уже, а из любопытства. Кинет взгляд и отвернется, как приметит, что Афонька на нее глядит. Рукавом прикроется али ладошками, а сама из-под тиха опять зырк да зырк глазами.
Как-то раз растолковался с ней Афонька. Несчастная доля ей выпала. Муж стар был, а она у того старика — пятая жена. А сын ее не от старика, потому как у нее ране муж молодой был, да забили его киргизы насмерть за то, что отказал им ясак давать, потому-де он ясак русским на Красный Яр давал. Она тогда, как мужа убили, брюхата была, и киргиз ее не взял, и она к своим убежала. И тогда старик один, польстившись на ее молодость, взял как бы в прислужницы себе, а потом год и жил с нею. А когда киргизы угоняли их улус, то ее муж старый по дороге помер.
Привыкла Айша к Афоньке. Других же казаков боялась — потому как озорничали они: то вдогонку ей улюлюкнут и свистнут, то облапят.
Афонька, узнав про такое, серчал и выговаривал: чего-де бабу забижаете. А те смеются знай: «Что ты, Афоня, мы ее шутейно. А чего ее не потискать — баба она баба и есть, пусть кто и попользуется, коли ты глазами хлопаешь».
Евсейка как-то молвил Афоньке:
— Ты, Афонька, как спишь-то с ней, с Айшей?
— То ись, как это сплю с ней? — задивился Афонька.
— Ну как мужик с бабой спит? Будто, как младеня, не знаешь…
Афонька озлился.
— Ничо я не сплю с ней, — огрызнулся он и засопел.
— Ну да, сказывай, — загоготал Евсейка, — будто ни разу в постелю к ней не залез.
Тут Афонька вовсе в ярость вошел. Еще бы маленько и зашиб бы Евсейку, еле тот доспел отскочить от него.
— Ты чо, черт паршивый, сдурел! Из-за бабы-то!
— А чо, баба тебе не живая душа? Чо баба тебе — подол только задирать?
— А будто ты и не задирал подолы у баб улусных.
— Да, да… — начал было Афонька и смолк.
— А? Чо? Крыть тебе и нечем! Вот то-то…
— Тьфу, дурень ты, Евсейка. То совсем иная стать. Ить Айша-то ко мне подобру пришла, из-за мальца. Верит мне, что не обижу ее. Как же я супротив ее воли дурное чо учиню?
На те слова Афонькины Евсейка смолчал. Потом так сказал:
— Чо ж, Афонька. Может, и твоя правда в том. Но упреждаю тебя. Как бы кто из казаков чего не сотворил с Айшей твоею. Потому как тебе она никто — ни ясырка, ни полюбовница…
Афонька дернулся, хотел что-то сказать, но смолчал: сам знал, что всякое может статься. А вот как быть, как беду отвесть? Не приневоливать же бабу бедованную блудом с ним жить только для того, чтоб уберечь ее от надругательства.
Помрачнел Афонька с того разговору с Евсейкой.
Однажды пришел он в избенку к Айше, а та плачет. А чего и почему, не мог сразу никак в толк взять. А как разобрался в чем дело — взъярился.
Ссильничать ее хотел казак какой-то. За посадом поймал и в кусты поволок, да укусила его Айша за губу и убежала. А кто, как звать, каков с виду — не могла растолковать Айша. Только показывала — высок ростом. «Не Севостьян ли Самсонов?» — помыслил Афонька.
Успокоил ее как мог Афонька. И хотя и ране не дотрагивался до нее — все еще боялся, чтоб не подумала чего дурного, тут по голове черной погладил, подивился в который раз, сколь она косичек сплетает. Не как русские — одну или две, а боле десятка.
