Афонька серчал вначале на такие обидные слова. А как-то и задумался: а что бы и впрямь не жениться? Афоньке лет уже немало, уже тридцать, на четвертый десяток счет начался. А жениться до сих пор все недосуг был. Да и баб на Красном Яру, почитай, совсем не было. Мало баб и девок в посаде, в окрестных деревнях и в самом городе жило. И от этого случались на остроге смуты середь казаков и посадских да пашенных, потому как казаки, особливо молодые да неженатые, на баб-то и девок зарились, какие были. Да и с иноземными бабами и девками озоровали. Иных добром и по согласию брали. А других — силой. И воеводе не единожды уже улусные мужики ясачные и новокрещенные челом били за бесчестие. Приходили с челобитьями на обидчиков и посадские, и пашенные.
Но все одно. Хоть и наказывал воевода за блудодейство, а баловства не извести было. Дело-то молодое.
Только у своих служилых, которые жен и дочерей привезть насмелились, не трогали казаки баб и девок, не забижали, блюли честь и товарищество.
Иные казаки, какие посовестливее и подомовитее, али уже в года вошедшие, где силой, где добром брали на острог девок и баб улусных, но не для блуда, а женились на них, окрестив в веру православную. А иные так и жили с некрещенными как с женами, за что поп корил — в блуде-де живете, во грехе.
Говаривали, что велено прибирать по сибирским городам гулящих баб русских и девок, в жены казакам. Но только вести про то шли, а пока невест казакам не было.
Словом сказать — не все ладно было в этом деле на Красном Яру.
Афонька среди других неженатых казаков скромен был, не любил сраму бабам учинять, но и он, когда по улусам езживал, не без греха был: где можно, своего не упускал. А жениться не приглядел еще на ком. Вправду сказать, воевода не раз говаривал, что вскорости на острог девок молодых должны привезти — человек сто — в жены казакам, чтоб, стало быть, заводили семьи здесь, садились на землю и с острогу никуда бы не уходили. «Ну и ладно, — думал Афонька, — привезут девок, и я женюсь тогда».
Минули осень и зима. А по весне случилось такое, про что никто и не загадывал. Возвращаючись с дозора, что на караульной вышке нес с полуночи до зари, встретил Афонька казака из своей сотни и услышал от него, что на остроге его, Афоньку, поминают и мальчишку его, Моисейку. Почему поминают и как, он не знает: его черед пришел в дозор идти и он от приказной избы отошел.
Защемила тревога Афоньку. И, как был во всем ратном, поспешил на воеводский двор.
Там уже казаков изрядно, крыльцо красное обступили. А середь них у крыльца стоит татарин-старик и с ним баба молодая, татарка.
Афоньку увидели, закричали и стали растолковывать, какое дело случилось.
А случилось то, что пришли поутру на острог татарин-старик и девка с ним. И сказались, что они того улуса, который в прошлые годы киргизы отогнали. И когда набегали киргизы, то баба эта свое дите малое схватила и в лес кинулась — схорониться чтоб. Но не доспела убечь. Киргизин-вершник нагнал ее, ухватил, и она дите выронила. Стала кричать: мол, постой, дай дите свое возьму, но тот киргиз слушать не стал, поволок за собой.
По все дни в ясырстве она по дитю убивалась. А потом, время улучив, убежала от киргизов, добралась до улусов своих и узнала, что проходили русские ратные люди и у одного было дите малое, в улусе позоренном найденное. И что шли русские ратные люди на Красный Яр. Тогда она с этим татарином старым дошла до острога и ладится проведать — у кого дите. Потому как у нее парнишка был, сын.
А татарка догадалась, видно, о чем речь идет, и к Афоньке подступилась. Посмотрел на ее Афонька. Мала ростом, тонка и уж так худа, так худа — в чем душа держится. Одета в дранину. Но на обличье не страшна. А в глазах — слезы. Ну и ну!
— Ну и чо теперь-то? — растерянно спросил он, когда кончили ему доброхоты все пересказывать.
— Как то ись чо? Покажи ей парнишку, может, и впрямь ейный. Коли признает, ну и…
— Так чо, коли признает? — тихо спросил Афонька.
— Ну, стало быть, это — отдашь ей, коли мать она.
Афонька от волнения слюну сглотнул.
— А дите-то крещеное уже, а она басурманской веры. Как отдать-то?
— Да-а. Ишь, незадача какая. А ну, стой. Может, и она веру-то переменила. Эй, ата, спроси: кто ей бог есть? Иисус, наш спаситель, али нет? — обратились из толпы к старику татарину. Тот заговорил по-татарски. Баба головой замотала — нет, мол, некрещеная.
— Вот, видали, как отдать-то крещеное дите да опять в язычество? — обрадовался Афонька.
Но тут баба опять кричать стала и плакать.
И почала поклоны бить и за волосы себя драть, и лицо ногтями скресть.
Шум поднялся страшенный. Баба кричала свое, Афонька — свое, казаки тоже всяк свое — советы разные. Дверь приказной избы отворилась, и воевода вышел на крыльцо. Выскочили следом приказные. Все враз затихли.
Узнав, в чем дело, воевода сердито сказал:
— Ладно. Показать мальца надо ей. Если признает, что ее, — отдать. Вот и весь сказ мой. Раз велено от государя-царя не забижать местных и добром с ними жить и миром — вот и поступай так, не супротивничай, не перечь.
И воевода ушел и дверью хлопнул.
