Только далеко уже за полдень приметили угожее место. Таежная чащоба здесь расступилась, и речка вырвалась на просторную елань. Виднелся песчаный бережок. На этой елани и решили остановиться.
Стали подходить к берегу. Разогнали лодку пошибче, чтоб сама на сухое место выскочила. Заскрипев днищем по песку, лодка, почитай, наполовину осушилась.
Сошли казаки, огляделись, — место для стана удобное. И для жилья долгого вполне пригодное. Лучше места в округе не сыщешь, а все одно: не видать никого. И следа нет, чтоб ранее жили.
Походили, походили малость казаки по елани и сошлись вновь к лодке: поостереглись далеко отходить.
— Слышь-ка, Афонька! А мы ей-ей зазря сюда пошли. Тут, опричь медведей и сохатых, и не бывал никто, — сказал один из казаков.
— Вестимо, что так, — подхватил другой.
— Ну а куда пойдем? — спросил Афонька.
— Назад, куда еще. К зимовью пойдем. А там… Ну, а там на Канский острожек…
— Да-а, — протянул Афонька и поскреб в затылке. — Ладно, до зимовья дойдем, но вертаться еще погодим. Будем все же какой ни есть след сыскивать.
И, не перекусив даже, казаки опять сели в лодку и пошли назад.
Назад идти было легче. Высокая вода легко и быстро несла лодку, так что почти и грести не было нужды. Но пока дошли до зимовья, которое вот-вот уже должно было за небольшим мысочком показаться, стали падать сумерки. Вот уже осталось пройти сажен сто — только мысок обогнуть — как Афонька, стоявший на носу, вдруг повернулся быстро к казакам, сидевшим в гребях, и махнул рукой.
— Тихо, вы! — шепнул он сердито на них. — Али не слышите?
Оба казака умолкли, перестали грести и, вытянув шеи, стали вслушиваться.
Со стороны зимовья доносились голоса. Явственно было, что там кто-то есть. Но кто — разобрать нельзя было.
— Может, наши? — промолвил один из казаков.
— Нет, — решительно мотнул головой Афонька. — То не наши. Давай без шума под берег гребитесь. Вон туда, в кусты самые.
Раз, раз, раз… Почти не плещущи, заработали весла в сильных руках. Под носом лодки зажурчала вода. Еще несколько раз взмахнули гребями казаки, и Афонька, пригнувшись на носу, ухватился за низкие ветки кустов. Лодка уткнулась в угористый берег.
— Сидите здесь тихо, — велел Афонька казакам. — Да пищали на бой изготовьте. А я сейчас через мысок напрямки к зимовью крадчись дойду. Сведаю, что за люди там объявились. Здесь, на пряму-то ежели, так недалеко. Слышите — колготят.
Голоса были слышны хорошо, и уже теперь можно было различить — не русские голоса.
— Ежели какое дурно учинится али опасное дело будет, я по-сохатиному три раза взреву, и вы тогда, меня не дожидаючись, отходите назад вверх по реке до того места, на котором великая сосна стоит. Помните? Еще там под самым берегом камни-валуны лежат. Помните ли?
— Ну как же, помним!
— Вот у тех камней и ждите меня до света. И не спите враз оба, а в черед. Чтоб один на карауле беспременно был. И огня не разводите. А лодку, ежели можно, за камни заведите, укройте, чтоб ни с воды, ни с берега приметно не было.
— Дык, погодь, Афонька, — вдруг зашептал Костька. — Сам ты один куды к черту в пекло попрешь? Уж давай все вместе пойдем али туды, — и он махнул в сторону зимовья, — али туды, — и он указал вверх по реке.
— Мели, мели — вместе! Нельзя вместе. Сказано — я один тайно пройду, сведаю — чо там и как. Коли не опасно, я вам сбазлаю[47], мол, сюды идите. А коли чо не так, то сохатым три раза взреву, и вы тогда ходу отсюда, как я велел. Ну все, времени боле нет. Скоро вовсе темь падет. Так чтоб мне в чащобе в сторону не сбиться.
Афонька подтянулся за ветки и ловко скакнул на берег. Затрещали две-три ветки, зашуршало малость в кустах, и смолкло все.
Затаившись в лодке под самым угорком, казаки стали ждать. Издали сквозь шум сосен пробивались голоса. Стало вовсе темно. С темью затихли и голоса у зимовья. Долго ли сидели затаившись казаки, неведомо, как вдруг оба вздрогнули, — в ночи три раза взревел сохатый и вместе с этим ревом опять всколыхнулись голоса. Кричали громко, всполошенно.
Не сказавши друг другу ни слова, Костька и Елисейка ухватились за шесты и почти под самым берегом спешно стали подниматься вверх по реке. В полной темноте дошли они до того места, на каком Афонька наказывал оставаться им. Завели лодку за камни — верно Афонька приметил: было куда ее укрыть, — и затаились там до света. И не спали оба — все слушали.
К утру они услышали — шел кто-то берегом, продирался в чащобе. Они ухватили пищали и направили их на шум. Вскорости кусты почти над самой их лодкой зашевелились, затрещали сучья и ветви, и из кустов вышел Афонька.
— Эгей, Афонька! — кликнули оба казака и опустили пищали.
Но Афонька ничего не ответил, только рукой махнул и повалился наземь. За ним выполз из кустов еще кто-то.
— Ты чо, пораненный али чо? — тревожно спросил Костька.
— Не, — отозвался хрипло Афонька. — Целый я. Идите-ка сюды быстро.
Костька с Елисейкой вброд кинулись к угору, взобрались на крутизну.
Ну чо там? Это кто?
