— Полоненник мой, ясырь, — прохрипел Афонька. — Давайте его в лодку стащите. Замаялся я с ним, язви его. Почитай-ка, все на себе волок поганца-басурманина. Да рот ему ототкните, а то поди-ка задохся. Рот я ему заткнул его же малахаем, чтобы не орал. Фу-у! Как пес устал. Давай, давай! Шибче его в лодку тащите да и ходу отселя, пока не набежали на наш след. Уже опосля поведаю, чо и как там случилось.
Казаки нагнулись над полоненником, у которого руки были повязаны назад. То был совсем неведомый человек. Ни киргизин по одёже и лику, ни татарин. Таких еще не видывали.
— Да кто это? Из каких земель? — пытали они Афоньку, разматывая кушак, которым замотан был рот полоненного.
— Пес его доподлинно ведает, кто он есть. Поди-ка, из братских это людей али из мугалов[48]. Братских-то я видывал. Скорей на них смахивает.
Полоненному развязали рот, и он стал жадно и часто дышать. Руки у него были спутаны, а от пояса шла веревка, другой конец которой был примотан у Афоньки к запястью.
Человека подхватили и потащили к берегу. Он испугался, видать, помыслил, что топить его волокут. Стал рваться, биться, кричать что-то по-своему. Тогда Афонька сказал ему несколько слов по-киргизски, цыкнул на него, а казаки отвесили по тумаку. Полоненник затих, а увидевши лодку, совсем успокоился. Его усадили прямо на днище и, пригрозивши, что ежели станет что помышлять супротивное, то будет худо, стали готовиться к отправке.
Спустившись следом за казаками, Афонька забрел в реку и стал хлебать, черпая пригоршнями, воду. Потом стал плескать себе в лицо.
— Ух! Притомился я за ночь-то. Но теперь полегче стало. Будем, други, отходить от этого места.
Он взобрался в лодку, мокрый почти по грудь. Вода стекала с лица и волос на его однорядку. Казаки ухватились за шесты и дружно навалились на них, отпихивая лодку от берега.
Дорогой Афонька стал рассказывать, что в ту ночь случилось.
До зимовья, сказывал Афонька, он дошел скоро через мысок и, крадучись по-за деревьями и кустами, подобрался, почитай, к самому тыну. У зимовья были вот такие неведомые люди. Человек их было с десять, с пятнадцать. В теми разглядеть и счесть, сколь, нельзя было. Говорили они непонятно по какому, не схоже ни с татарским, ни с киргизским. Но были середь тех чужеземцев человека два или три киргизина. И с ними те неведомые люди говорили через своего, видать, толмача, вот этого мужика полоненного.
И вот, слушаючи их речи киргизские, Афонька, хотя и плохо, но все же понял, что эти, неведомых земель люди, выведывали дорогу на Канский острожек и на острог Красноярский, чтоб после прийти сюда в большей силе, быть может, союзно с киргизами, и погромить русские крепости. А еще узнал Афонька, что это они позорили зимовье. И все, почитай, подлинно так, как Афонька смекал. И еще хвалились — и русских побили, и русское оружие, огненный бой, добыли. Теперь-де в силе будем на русских войной идти. А сейчас они приметили, что невдаве русские люди были на зимовье. И потому решили над ними, то есть над Афонькой с казаками, промысел дурной учинить. Нагнать по прямым сакмам своим через тайгу и побить до смерти, а преж этого доподлинно дорогу на острог сведать и сколь там оружных людей есть. У них, у иноземцев, вож есть, татарин один здешний — не то ясырь их, не то сам к ним переметнулся.
А про Ивашку и тех четырех самсоновых казаков вот что стало ведомо. Роман Яковлев отправил их дня за три до своего отходу с зимовья обратно в Канский острожек, потому как Ивашка совсем оцинжал и ослаб сильно. И только казаки на день пути отошли от зимовья, как эти люди напали на них врасплох, повязали и уволокли в свои тайные места.
Вот этот полоненник, что по-киргизски умеет и за толмача был у них, знает, где Ивашка с товарищами.
А вот этого полоненника Афонька уволок так.
Когда стали они на ночь укладываться, так этот мужик отошел в сторону по малой, видать, нужде, и на него, на Афоньку в темноте наткнулся. Ухватил его за плечи и хотел было своих кликнуть, да не успел. Афонька его так свистнул по уху, что тот только вякнул и наземь без памяти повалился. Но весть своим все же подал. Тогда Афонька заревел по-сохатиному, а этого сгреб в охапку и уволок в овражек, в самую чащобу, и там затаился.
Неведомые же люди всполошились, кинулись кто куда, — искать вот этого дурня. Но далеко от становища в темноте отходить побоялись и укрылись в зимовье.
Тогда Афонька, пригрозив толмачу, что ежели тот чуть пикнуть посмеет, то не жить ему на белом свете, повязал его и, выждав, когда все утихло, поволок за собой. И так вот цельную ночь и промаялся.
Вот и все, что с ним, Афонькой, в ночь приключилось.
А теперь надобно, ничуть не мешкая, идти по этой речке до другой, что в нее впадает. Подняться по той речке на несколько верст, а там, в одном украйнем малом улусе, томятся наши казаки, в ясырь взятые. Стерегут их совсем малым числом людей, и дорогу станет показывать вот этот полоненный мужик, и пусть только где сбрешет али слукавит — разом смерть примет.
