— Мешок! Ну и чо? Зато не падает, клещем сидит. Спробуй, сбей его с хребтины конской… Только арканом и стянешь.
— Дивно, чо сидит! А как сидит-то? — все не унимался Злобин. — Воистину — ровно клещ в заду. Раскорякой. Никакой стати ратной — один срам!
— Да ты чо, Михаил Дементьич? — не уступал Афонька. — Почо тебе стать-то и лад? Чо с них, прибыток али убыток — коли их нет?
— Не перечь ты мне, десятник, — серчал атаман. — Дивлюсь я тебе, старому воину. Казак на коне соколом должон сидеть, а не клещем. Вот и весь сказ. Выучу его, и пока не станет в нем удальства — не отступлюсь. А еще одно скажу, не будет он в казаках служить. В нем пашенный мужик сидит. Вот оденьжает на службе чуток и уйдет опять в пашенные.
— А и мы, казаки пашни пашем, — отвечал Афонька, а сам подумал: «Как же, оденьжится на государевой службе. Не шибко-то».
— Мы, — сердился атаман, — мы другое. Для нас главное в сердце служба, а земли пахать — это уж другое.
Набранившись всласть, оба — и десятник и атаман — расходились. А конный казак Мишка, хоть порой и кручинился, и в тоску даже иногда входил, однако же старался угодить атаману.
Так все шло бы и дале, если бы не одно дело.
Набралось к тому времени в остроге Красноярском молодых казаков неженатых десятка три-четыре. И мужиков пашенных из ссыльных и переселенных тоже холостых было немало. Поженились бы они, да вот беда — девок незамужних, свободных не было. Татары своих не в охотку выдают за русских, да и мужики не очень-то иноземных баб в жены законные берут. Только для блуду больше.
Сколь раздоров и челобитий от иноземцев на молодых казаков за это было! Воевода злобился и серчал, когда умыкали улусных девок для охальства. Казакам тогда перепадало батогов да палок, — не забижайте ясашных, государь велит с ними лаской обходиться, с приветом. Да когда и добром, полюбовно шли улусные женки к русским мужикам, не больно-то воевода рад бывал. Потому как тут попы острожные встревали: с язычницами, с бусурманками грех, дескать. Это святых таинств брака поругание. Ах ты, господи!
И тогда отписал воевода на Москву, в Сибирский приказ, что надобно в острог Красноярский незамужних баб — девок али вдов — из вольных, из гулящих[57], кто по охоте, привезть. Чтоб в жены казакам и пашенным, и посадским людям шли, как это и ране делали.
И вот ждали на остроге, когда казачьи невесты будут.
Ждал и Мишка.
Десятник его, Афонька, втолковывал Мишке, — один он у него, в десятке неженатый был: «Женись».
Мишка попервости, как про невест услыхал, дивился и похохатывал: как это — ровно на базаре корову выбирать. Нет, мол, так не с руки… Да и жениться охоты нет. Но Афонька говорил, что женатому лучше по всем статьям: кормлен, ухожен, обстиран, обшит. А за «коров» двинул Мишку по-свойски по уху, — не срами русских девок, которые не от легкой жизни идут на многотрудную судьбу в острог украйный в чужие люди. Не от добра идут, а по нужде, в чаянии, — может там-то лучше будет: и сытнее, и спокойнее, и не опасно от недобрых и лихих людей и дурней-охальников разных за мужниной крепкой спиной.
— Ишь, чо удумал… Коровы! Во, дурень какой! — кричал он на Мишку, который растирал багровое, опухлое от Афонькиной руки ухо. — Ты имя еще, девкам этим, спасибо скажешь, что не знаючи ничего и не ведаючи, за кем им в замужестве век вековать, к таким вот охальникам и охломонам в жены добром идут. Эх ты, паря!..
— Не так у нас женитьба-то творится, — бурчал Мишка. — Сватов засылают к той, какая полюбится. Али так, с родителями ейными по давнему сговору.
— У кого у вас? Вот тут ты мужик и есть. То хорошо у пашенных людей. Да и то в старожилой деревни, где сыздавна все живут и всяк всякого знает. И у нас сватов засылают, у кого девки на выданье есть, и чин, и обряд приличный блюдут, как у дедов-отцов велося. Да не всегда досуг-то у нас обряды соблюдать. И девок незамужних не хватает у нас. Эх ты, паря… — еще раз сказал Афонька. — Иди-ка ты до десятской избы, тошно мне на тебя глядеть. Я вот вдругорядь когда женился, как первая моя жена Айша у меня померла, так вот и взял за себя из привозных невест жену. И ничо, нет у меня обид на бабу мою. Тихая, не поперечная, работящая, приветливая да улыбчивая. И песни хорошо поет.
Афонька заулыбался и глядел куда-то вдаль, поверх Мишкиной головы.
Мишка косился на своего десятника. Ишь ты, суров завсегда и строг, а тут вот как, — распушился, и не признаешь сразу, что десятник это Афонька Мосеев…
— А слыхал я, казаки бают, из этих женок разбойные есть, — вдруг сказал Мишка.
— Как это — разбойные? — удивился Афонька. — Чо, мелешь-то?
— Да так. Сказывали, что вот так-то привезли невест, за казаков поотдавали, а они в ночь-то, значит, топорами и зарубили их. Мужей, стало быть, своих. Вот.
— Слыхивал и я те сказки, — ответил Афонька. — Одно тебе отвечу на это. Зазря не порешили бы бабы живота мужьев своих. Видать, чем изобидели их крепко казаки, которых они в топоры взяли. Баба, если к ней с добром и правдой — завсегда ласкова бывает. Так-то…
Невест привезли в острог на большом карбазе.
