— Не велик я начальник. Десятник я конной сотни красноярской. А ты, отец, кто будешь? Прости за спрос мой. Ране я тебя не примечал в Енисейске.
Поп поглядел на него, подергал темную курчавую бородку.
— Протопоп есмь. А зовут Аввакумом Петровым.
— Но?! — подивился Афонька, отступая назад и оглядывая его изумленно с ног до головы. — Так ты и есть тот самый?..
— Какой, человече, тот самый? — тихо, но внятно и строго спросил Аввакум своим необычным голосом и прямо глянул на Афоньку.
Смутился Афонька, что не ладно слово молвил.
— Ну вот, коего, слыхивал я от людей, на Лену-реку усылают… Ссыльный, стало быть… Супротивник патриарший и… это… ослушник государев, — совсем уже тихо закончил Афонька.
— Ссыльный я — это верно, — ответил спокойно, без обиды Аввакум, пристально глядя на Афоньку. — И супротивник — тоже верно. Но, — он немного повысил голос, — но не патриарший и не государев: несть власти, аще не от бога — помни это, Офонасей. А супротивник я ереси, в кою церковь православную никониане ввергли и ввергают. И еще супротив кривды, и разврата, и воровства всякого, что люди чинят, особливо начальные над подневольными, во злобе и жестокосердии пребывающие и разум от того теряющие. Вот ино, к прикладу, Пашков. С великим задором к человекам подступается. А пошто так-то творит? От лютости своей. И говорит-то с человеками, аки скимен[58] рыкает. Супротивник я сего. Супротивник же аз есмь всех нечестивых, мздоимцев, лжецов, блудников, судий неправедных, фарисеев и мытарей.
Протопоп разгорячился. Глаза его еще больше засверкали. Он глядел на Афоньку и будто бы его обличал во всех грехах. Левой рукой он накрепко сжимал наперсный крест, а правую высоко поднял вверх и, вытянув указательный перст, грозно тряс им.
Афонька во все глаза смотрел на него. Вот так протопоп — сердцем ярый какой. Но тут Аввакум смолк, словно бы устыдился яри своей. Он вдруг улыбнулся и положил руку на плечо Афоньке.
— Тако, сыне мой. За правду у меня всегда вся душа и сердце вскипают. А ты мне люб, Офонасий. Прям ты и смел, но не дерзостен. То — хорошо.
— Нет, не хорошо то, — ответил Афонька.
— Пошто так глаголешь, сыне?
— А вот пошто. Бьют за прямоту. Ты прямишь, а тебя в бараний рог скручивают.
— Ишь ты! — подивился Аввакум. — Ну и ходи тогда по кривде, не ступай на прямые тропы в чащобе людской. Часто ли хаживаешь по кривой дорожке-то?
— Да никогда!
— А. Вон что. А пошто? Прямить, глаголешь, худо, а вкривь не хаживаешь. Почему так?
— Да не умею.
— Так, — закивал протопоп. — Ну и слава богу, что не умеешь.
— И то верно — богу слава.
Оба они посмотрели друг на друга и рассмеялись.
— Ах ты, Офонасий, милый ты человече. Да разве прямить и не лукавить худо? — когда они просмеялись, спросил Аввакум.
— Худо, отче, ой как худо. Для боков худо, для спины, для… — тут Афонька споткнулся, чуть срамное слово с языка не соскочило.
Но протопоп догадался и сам сказал.
— И для задницы, по коей дерут. Да, для нее худо, для немощи телесной. Ну а для души? Помни об этом, Офонасий, накрепко. Для боков дурно, а для души благостно. Для совести твоей, для сердца.
— Это верно, батюшка Аввакум.
— Ну вот, так и держись. Не давайся кривде.
Уже совсем светло стало. Люди на берег прибывали. И весь угор, на котором острог высился, и подугорная полоса берега были уже заполнены народом.
Стрельцы в красных, и казаки в черных кафтанах, новоприбранные в полк Пашкова гулящие мужики, из посадских и пашенных, — которым в соблазн было уйти от горькой клятой жизни бедняцкой на государево жалованье, — кто в чем: в зипунах, армяках, однорядках. Женщины с ребятишками, пришедшие проводить ратников, идущих в поход.
Афонька разглядывал людскую толчею, отыскивая своих.
Вон Яшка из его десятка, совсем недавно поверстанный из казачьих недорослей, вьется промеж ратного люда, вьюнош еще совсем. Вон мелькнул Моисейка — сын его приемный. Оба в поход даурский сами напросились, дурни. Моисейка, чтоб с отцом вместе, а Яшка по глупости младых лет своих.
Афонька усмехнулся.
— Чему смеешься, казаче? — спросил Аввакум.
— Вон видишь, эва по левой руке с двумя стрельцами казак стоит?
— Вижу. Так что?
— То сын мой, — с гордостью ответил Афонька.
— Сы-ын? — подивился Аввакум. — Так то татарин по всему обличию.
— Ну так чо — татарин. Татарин и есть, из качинских. Приемный сын мой. С младенческих лет рощу.
— Вот как? — задивился протопоп. — Не часто так бывает.
— Да, вот так. А на матери его родной я женился, крестили ее, но я все ее по-прежнему кликал — Айша. Хорошая была жена… — И Афонька смолк.
— Почему молвил — была? — осторожно спросил протопоп.
