Они вышли из малого города. У коновязи стоял Афонькин конь.
— Вот теперь дуй сколь силы есть, — сказал Афонька, отвязывая коня.
Мишка сел на коня, и только пыль поднялась за ним.
А десятник неспешно пошел к себе.
Через час, а то и мене, к нему застучали. Афонька спокойно отпер дверь. Перед ним стоял десятник Лаврушка и несколько казаков.
— Ну? — спросил Афонька.
— Велено тебя под караул взять и в тюрьму отвесть за твое воровство. И прошу тебя, Афанасей, не чуди. Велено тебя хватать, коли не схочешь сам добром идти, и вязать. А мне это, как ножом по сердцу. Лучше сам иди.
На голоса выскочила из горенки Афонькина жена. Кинулась к нему. Афонька сказал:
— Молчи, Дарья, за ради бога. Я ж сказывал.
— Сказывал, — ответила она.
— Ну вот. Как сказывал, так и есть.
У Афонькиной жены закапали слезы. Она припала к Афонькиному плечу.
— Ну ладно, ладно. Будет, — гладя ее по волосам, уговаривал Афонька. — Вернусь я скоро. Вот увидишь. — Отцепив руки жены от шеи, Афонька провел ладонью по ее мокрой щеке. — Утрись. Хуже у нас бывало, да обходилось все. Ладно, робяты, готовый я, пошли.
Просидел Афонька в тюрьме недолго. Узнав про все, к воеводе пришли и сын боярский Севастьян Самсонов, и атаманы пеших сотен Тюменцев и Кольцов, и многие десятники. Все они просили за Афоньку. А когда воевода, призвав Афоньку, учинил сыск по его воровству, Афонька все ему без утайки поведал.
Воевода долго сидел, нахмурившись, В приказной избе, кроме них и подьячего, никого больше не было — воевода велел всем выйти.
— Что будем делать с ним? — спросил воевода у подьячего.
— Думаю я, выпустить его надо. По совести-то говоря, хоть и натворил он дела дурного, да не из корысти али зла. За правду он стоял. А правда-то на стороне казака. А уж кто за правду стоит…
— Хоть и по-воровски поступает? — перебил воевода. — Самочинно тюремного сидельца выпустил. Это же прямой бунт Афанасей учинил. Вот оно как. А мне спуск за это давать? А что иные, узнав про то, скажут? — Воевода замолчал. Молчали и подьячий, и Афонька.
— Ладно, — сказал воевода. — Быть по сему. Хорошо о тебе говорят, десятник. Мало я еще кого в остроге знаю, но людям верю и на первый раз тебя прощаю. Но более смотри — не самоуправничай. Вдругорядь не спущу! Это ж, еще раз тебе говорю, бунту подобно. Слыхивал я о вас, о красноярских, что самые буйные из всех вы есть, так оно и оказалось. Ну ладно, иди. Заручку за тебя многие тут дали. А казака твоего перевожу я в пешую сотню. Понятно почему? И плетей ему не миновать. Понятно?
— Понятно, сударь-воевода.
— Ладно. Ступай.
Афонька поклонился воеводе и вышел.
— Растащить надо, лодьи-то, — кричали с берега. — Аль на берег вытащить, осушить. А то побьет.
— Где тут растащишь! Кладью все гружены великой, — отвечали снизу.
Потрескивали, скрипели доски, глухо стукались суда бортами.
Стрельцы метались по берегу и пристанищу, подтягивали тужее чальные канаты. Кафтаны их и сапоги были мокры.
До утра было еще далеко. Но в предрассветье все равно было видно. Июльские ночи в Енисейском остроге светлые — солнце, почитай, и не уходит всю ночь.
Утром, после молебна, полк воеводы енисейского, Афанасия Филипповича Пашкова, должен был выйти из острога в трудный и дальний поход, в Дауры, на реку Амур.
До урочного времени оставалось часа четыре еще. Но мало кто спал на остроге в эту прощальную ночь. Опричь, может посадских и пашенных, из тех, кто в полк не поверстался. Казаки и стрельцы, в поход шедшие, прощались с женами, ребятишками, родственниками.
А на берегу служилые из воеводского наряда несли службу — караулили лодки и дощаники с грузами.
Красноярский десятник Афонька сидел в эти часы на берегу, неподалеку от спуска, что вел от острога к берегу, и глядел на дощаники.
В Енисейский острог Афонька пришел еще в мае. Он охранял вместе со своим десятком соболиную казну, которую вез в Енисейск красноярский воевода.
Воевода уже несколько дней как отбыл из Енисейска, а Афоньке велел остаться.
— Пойдешь, и не перечь мне, в поход на реку Амур вместе с Енисейским полком для большого воинского многолюдства. В самом Енисейске людей не хватает ратных, вишь, — даже из гулящих верстают в поход на Дауры, из посадских и пашенных. Казаки у тебя добрые, умелые, да и тебе не впервой дальние пути и походы. Смотри, не сварься попусту с енисейскими начальными людьми, но и себя и своих в обиду не давай. Афанасий-то Филиппович Пашков горяч бывает.
Утешил воевода, помоложе кого не нашлось. Ему, Афоньке, уже к шестому десятку годы выходят.
