А что со всех ближних острогов набрал Пашков ратных людей в свой полк, так это верно. Сот шесть с лишним набралось — вон войско какое. Афоньке в таком воинском многолюдстве, почитай, и не приходилось бывать. Вот, может, когда союзно с томскими служилыми людьми, с воеводой Тугачевским на киргизов ходили — тогда тоже много ратных людей было. Но то было давно, лет с пятнадцать тому назад, а то и больше. Так что Афоньке вроде и в честь в таком походе быть. Но честь-то честью, а вот когда к дому вернешься и, дай бог счастья, в живых ли еще останешься? Вот енисейцы сказывают: бывал у них проходец земель новых, атаман Ерофей Хабаров, что на тот Амур-реку впервые хаживал. Народы там немирные и многолюдные, держатся крепко, бьются люто. Тут, поди-ка, тыщи нужны для такого похода, а не сотни, чтоб те земли под высокую государеву руку привести.
Афонька вздохнул и огляделся. Совсем светло было. Верно, еще часа два остается до похода. И он опять в думы впал. Когда он теперь в Красноярск вернется. Потом думы на Пашкова-воеводу перекинулись. Да, с таким-то воеводой беда будет в походе. Верно сказывал красноярский воевода, тезка Афоньки, воевода Афанасий Филиппович Пашков. На себе Афонька испытал.
Полаялся он с Пашковым, потому как не терпел, ежели не по правде кто творил. А Пашков днем вчерашним в лютости своей и на Афоньку налетел.
Стоял Афонька на берегу у лодок и смотрел, как последняя догрузка припасов идет. И тут напустился на него Пашков, который со свитой своей мимо проходил. Мол, такой-сякой, чего вылупился, не на гулянку пришел, не стой без дела. Афонька ответил ему без дерзости, но как есть на самом деле: дескать, для чего рев поднимать, что было велено, то исполнил, а что еще надобно, то прикажи — выполню.
— В батоги прикажу! — взревел Пашков и простер на Афоньку обе длани. Афонька же, отступая на шаг в сторону и положивши руку на сабельную рукоять, сказал, что с дланями на него никто еще не лез за все сорок лет службы государевой. Пашков-воевода на эти Афонькины слова и вовсе взбеленился, но длани убрал. А те, кто рядом были и все это видели и слышали, — казаки и стрельцы, и так народ разный, — застыли в страхе. Воеводские же холопы — из енисейских казаков, которые всегда красноярских недолюбливали, уже на Афоньку цепными кобелями глядели: только зюкни им хозяин — враз вцепятся.
Что бы там дальше случилось промеж двумя Афанасиями — один господь ведает. Да только в сей час раздался голос чей-то, певучий такой да сильный. Никогда Афонька такого голоса не слыхивал.
— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его. В кротости жить надобно меж собой, в кротости, единоверцы мои. Лютость-то на недругов и супостатов оставьте. Ты, казаче, помни, как в писании сказано: будьте мудры, яко змии, и кротки, яко голуби. Ручкой-то за сабельку не держись до поры.
Посмотрел Афонька в изумлении и видит — стоит мужик высокий, в плечах широкий, в поповской одеже: в однорядке черной и в скуфье. Волосы из-под нее темные спускаются. А лик у него худой, как на иконах пишут, глаза глубоко запали под черными бровями, точно две ямы на лице, и из них вроде пламя синее плещет.
Оторопь взяла Афоньку. Опустил руку с сабли. На попа смотрит.
Афонька еще не видывал такого в Енисейске, хотя уж сколь дней со своими красноярскими служилыми жил. Неуж тот самый? Да нет, не могет того быть. Тот же, поди, старик хилый, а этот? Лет ему и сорока нет. Вон какой здоровый, широкий в плечах и статный.
Пашков от тех речей багров стал, как свекла. Он запыхтел, руками по бокам захлопал, ногами застучал:
— Ты еще чего тут крутишься! — и метнул злобный взор на попа. Тот в ответ только посмотрел на Пашкова. Потом, опустив очи долу, качнул головой и, перебирая четки, пошел быстро в сторону. Пашков же, сказавши Афоньке: «Вот ужо погоди!» и погрозивши кулаком, сжатым так, что казанки побелели, кинулся за попом.
Вот сейчас Афонька и думал, что за поп такой чудной. Нет, не видывал его ранее. Тут думы Афонькины прервались. Неподалеку от него заскрипела галька: кто-то подходил к нему. Афонька вскинул глаза — перед ним опять тот самый поп стоял. Вскочил Афонька, стал свой кафтан оправлять. Поп его тоже признал.
— А, это ты, казаче, — сказал приветливо поп, останавливаясь рядом.
Сам не зная, как как вышло, ране-то он не шибко уважал «кобылятников», Афонька скинул шапку и заткнул ее за пояс. Потом сложил руки, нагнулся перед попом.
— Благослови, отче.
— Во имя отца и сына и святого духа, — звучно и истово изрек поп и осенил Афоньку простым деревянным крестом, что висел у него на груди на шелковом гайтане. Афонька, как положено по чину, поцеловал у попа руку.
— Так, чадо божье, — заговорил поп. — Зовут-то тебя как, сыне мой?
— Афанасей я.
— Офонасей? — окая, переспросил он. — Тезка, стало быть, Пашкову-су.
— Стало быть.
— А откуда ты, Офонасей?
— С Красного Яру, вверх по Енисею-реке урочище такое есть, в Качинской землице. Острог там государев стоит, Красноярский. Вот оттуда я. В полк к Пашкову приставлен со своими людьми.
— Ты что же, начальный человек большой?
