И опять казаки стали наподдавать Семену Дурново, но уже так, вполсилы. Раз уговорились утопить, то чо уж тут. А воевода, дрожа и упираясь и уже не крича боле, только рот разевал и сипел непонятное.
Степан Лисовский, вертевшийся все вокруг Дурново, хватал казаков за руки, чуть не слезно уговаривал, чтобы, стало быть, не побили Семена Ивановича до смерти, чтоб не топили его в Енисее, не брали бы такого греха на душу. Да все без толку были уговоры его. Множество яри накопилось у казаков, у красноярских служилых людей всех чинов и званий, и на всех-то воевод и разных чинов начальников, а уж на этого-то, лиходея и насильника, — особенно.
Видя, что ему самому не унять разбушевавшихся казаков, не уговорить их, кинулся тогда Лисовский к Федьке Чанчикову с Данилкой Старцевым: хоть вы-де казаков поуймите, не дайте смертоубийство сотворить.
— Да разве можно так-то? — ухвативши Чанчикова за кафтан и заступая ему дорогу, говорил Лисовский. — Это какое же дело затеяли вы опять?
— Лишить живота Семку Дурново, чтоб не возвращался боле на острог наш.
— Это же супротив государева указа, — уже и не зная чем пронять казаков, увещевал Лисовский. — Ведь что будет всем-то, коли вы его до смерти побьете али на воду посадите?
— Не боись, Степан Степаныч, вина на нас будет, не на тебе, — сумрачно ответил Чанчиков, глядя, как казаки волокут Дурново к Енисею. — Уж столь вин на нас, что одной боле… — и он махнул рукой.
— Да не про то я: чья там вина, да на ком будет за нее ответ взыскиваться. Против государя-то идти — можно ли?
— Да не супротив мы государя. Ты чо это, Степан Степаныч? Рази мочно такое! Против псов и злодеев бунтуемся мы. Эх, Степан Степаныч! Не встревал бы ты в наши дела, — ведь все едино ничо не поймешь, почему лютуем-то мы сейчас. Ведь сколь сердцем яры казаки на Дурново-то, — ведаешь ли ты? Сердцем они яры, Степаныч! Государь-то и не ведает, поди, про наши беды и маеты наши, из-за чего ярь эта в сердца наши вошла. И не изольется она, покуда Дурново с острога не уберем. Только так и мочно нам, Степан Степаныч.
Он замолчал и глядел, как Семена Дурново спускали с крутояра на низину, к берегу. Ветер метал и трепал волосы на непокрытой голове Чанчикова: он где-то утерял свою шапку.
— Убирайте, только живым оставьте.
— А это как народ порешит. А за себя не бойсь, Степан Степаныч. Зла на тебя круг не держит и от нас худа тебе не будет. А вон его, — Федька Чанчиков поглядел на Дурново, который, ойкая и всхлипывая, мотался меж казаками, волочившими его. — А его… — Он опять смолк.
Тут кто-то тронул Федьку Чанчикова за локоть. Он обернулся. Перед ним стоял дед Афонька и смотрел на него из-под насупленных бровей. Чанчиков почуял, что старый казак, — который, как появился вновь на остроге, душой всей прикипел к делам круга, — чем-то недоволен. Из уважения к нему Чанчиков, хоть и виделись они с дедом Афонькой в сей день не единожды, поклонился старику и запытал озабоченно:
— Чего, дедушка Афанасий?
— А того, — посмотрев на Чанчикова, степенно промолвил старый казак. — А того, вот он, — он указал на Лисовского, — верно вам совет дает. И я то ж тебе молвлю: побьете до смерти Дурново — не выбиться вам из сысков и плетей. Мне его не жалко, злодея этого и обидчика вашего, мне вас жалко. Одно дело — в воеводстве отказать и согнать с острога, иное — живота лишить. Ты, слышь это, Федька, брось. Попридержи своих стало быть, казаков. Утопим того дурня богова — быть беде.
— Вот и я ведь то же говорю! — воскликнул Лисовский.
— Годи ты, — сердито прервал его Афонька. — То же, да не то же. Тебе жалко больше его, а не казаков, да и себя: забьют до смерти Дурново — спрос и с тебя будет. Скажут: ты воевода — ты чо глядел?
— Не так все это, — стал противиться Лисовский, но покраснел. Видать старый казак не в бровь, а в глаз попал.
— Не так, ишь ты! — ответил дед Афонька. — Все так. Ты уж старика за правду не обессудь. Так вот, — обратился он вновь к Чанчикову, глянул вниз, под угор на енисейский берег, куда уже спустились казаки с Семеном Дурново, — пока время еще есть — спасайте воеводский живот. Хрен с ним, с псом паскудным. Пусть жив будет.
Чанчиков хмуро слушал, молчал. Куда денешься, прав старый казак.
— А, ладно! Хрен с ним! — сердито воскликнул он. — Не побьем его до смерти. Уважим замолвку твою, дед Афанасий. И твою, Степан Степаныч. Но чтоб духу его поганого на остроге не было. Как ты, Петька? — Чанчиков обернулся к Петру Сурикову, стоявшему позади них, и к другим заводчикам.
Суриков посмотрел на казаков, тех кто стоял рядом с ним.
— Дерьмо собачье, рук марать об него охоты нет, — буркнул один из них и стал быстро спускаться вниз, к Енисею.
— Ладно! — досадливо отмахнулся Суриков от Чанчикова и Лисовского. — Ладно, ладно, — приговаривал он, спускаясь вниз. Потом остановился и поглядел вверх на Лисовского, старого Афоньку, Федьку. — Ладно, жалельщики, язви вас! Вот кто вас пожалеет опосля, — поглядел бы я, подивился бы, как на того волка, который кобылу пожалел.
