Дурново вздрогнул и обернулся. Вот уж не чаял, что вновь объявятся эти заводчики. Он оглядел обступивших его казаков, невесть как и откуда набежавших из большого города. Ведь и караул же велено было поставить из верных людей, и на вот, здесь они… Ух, в батоги и плети бы их! Но хоть и было не так уж и много их, как огляделся Дурново, все ж он не решился, чтобы кинуть на них своих людей. Но посколь все ж было их немного, то Дурново, ссупив брови, спросил:
— Чего тебе? Чего прилез не к месту?
— Ты глянь-ка! И впрямь воевода! — зло засмеялся Федька Чанчиков.
— Вот чо, — выступая вперед всех, крикнул Петр Суриков. — Не будем мы тебе послушны. Так и знай. Вот тебе крест. Лучше без дурна, по добру уходи.
— Годи, не реви, — остановил его Федька Чанчиков. Он стоял совсем близко и, прямо глядя на воеводу, твердо сказал:
— Слышь-ка, Семен Иванович. Я тебе говорю, всем кругом казачьим говорим тебе, — не быть тебе воеводой в Красноярске!
И сейчас же со всех сторон подхватили:
— Не быть! Не быть!
— Не надобен ты нам, губитель, — кричал Артемка Смольянинов. — Где брат мой, Алешка? Загубил его!
— Вор ты и паскуда! — вторил Илейка Суриков.
Завертелись вокруг воеводы казаки: и его, воеводские, и бунтовщики, закрутились водоворотом.
— Это кто вор? — чуя, что лихо сейчас придется воеводе, пробивался к нему, кричал побагровевший с натуги атаман Кольцов. — Сами вы все воры, изменники государевы! Вот кто вы! Весь острог мутите, шатость развели и иных на это же подбиваете. Како это вы своевольничаете? На воеводе государева печать, а вы ему от воеводства сызнова отказываете? Мы воеводе завсегда послушны были и впредь в послушании останемся.
Следом за Кольцовым к воеводе пробивались иные его люди. Видя это, что, стало быть, есть ему поддержка и опора, Дурново сам подал голос.
— А ну, годи, годи! — сипло заговорил он. — Перестаньте лаяться да шуметь. Слышь, вы, — обратился он к Петру Сурикову и иным казакам, что с ним были. — Лихое и воровское дело опять, значит, вы затеваете? Не гоже, как молвится, так-то. Вы это что на меня взъелись? Я вам, городским острожным, как молвится, людям, зла не чинил никогда и, значит, ныне чинить не стану. А что я воевода, — тут он ухватился за государеву печать, висевшую у него на шее, и, держась за нее, продолжал: — А что я воевода подлинный, так на то указ есть думного дьяка государева. И по тому указу, как молвится, я во всем со Степаном Лисовским расписался, как положено, — и он вытащил из-за пазухи своего кафтана бумажный свиток и, ухвативши его за один конец, стал трясти, ровно булавой.
Побледневший Петр Суриков слушал все это, и грудь ему спирало от глухого отчаяния. Неуж вновь этот спесивый и лютый дурень будет воеводствовать в их остроге? Ах ты, псина старый, — зла не чинил городским людям служилым! Это надо же такую лжу сказать! Он оглядел пришедших с ним своих товарищей. Те, смутясь от воеводских слов, молчали. Ну нет! Не бывать тому, чтобы Дурново воеводой остался! Никак не мочно терпеть глумление его и лихоимство его, и злодейства разные, кои он и ране с избытком творил, а впредь-то и подавно еще боле сотворит, только дай ему силы набрать.
— Нет! Не бывать тому! — яростно и отчаянно выкрикнул Суриков. — Чтоб мне сдохнуть, — не бывать!
— Как не бывать, коли, как молвится, так оно уже есть, — играючи печатью, глумливо заговорил воевода, видя, что все остальные недруги его, опричь вот этого заводчика Петьки Сурикова, молчат. Поигрывал Дурново печатью, выставив ножку вперед и уперев другую руку спесиво в бок.
— Как не бывать, коли так оно и есть, — повторил он, посмеиваясь. И тут, бросив крутить печать, облизал большой перст и, сотворив кукиш из него, показал его Петьке Сурикову.
— Накось вот, выкуси!
— Вор! Собака! — не помнючи себя, взревел Суриков и рванулся вперед, ухватившись за саблю.
— Это ты брось, — кинулся ему наперехват Кольцов. — Враз тебя ссечем! Эй, брось! — остерегал он Сурикова, тоже ухватившись за рукоять сабли. За ним, огораживая воеводу, стали тесниться иные его сторонники.
— Стой, Петька! — ухватили Сурикова за руку Смольянинов и Чанчиков. — Так его не возьмешь. Так не возьмешь! Их-то сейчас боле, нежель нас. Надо всем миром на него, всем кругом. Попомни-ка, как пустельгу воробьи гнали. Попомни, какой совет дед Афонька давал. Давай на круг пойдем казацкий, — шептали они рвавшемуся из их рук и сопящему от ярости, ровно взбесившийся конь, Сурикову. — В набат сызнова ударим, соберем всех и разом выбьем Семку с острогу.
— Ладно, — скрежетнул страшно зубами Петька. — Ладно. А в набат и бить надобности нет. Без него соберем. Я чаю, — и так весь острог вздыбился. Айда в большой город!
А уж через малое время три ста казаков злыми шмелями гудели, кружились на острожной площади перед малым городом.
Шумел казачий круг, гудел, — что делать: опять в остроге мучитель прежний — Семен Дурново.
— Хватит! — кричали казаки. — Хватит того воеводства лихого! Доколь под воеводами-ворами ходить будем!
— И как он, пес лютый, сызнов объявился? У нас Лисовский воеводой есть.
