— Годи, братья-казаки! Дай слово молвить, — крикнул Федька Чанчиков.
— Дай Чанчикову слово молвить. Пусть Чанчиков скажет, — зашумели ближние к Чанчикову казаки.
Круг затих. Стали слушать.
Поворачиваясь на стороны, чтобы всем слышно было, Чанчиков стал вести речь.
— Слышь-ка, братья-казаки! Был Дурново в Енисейском остроге, как сбег тода с острога, убоявшись нашего круга. А в Енисейском он, собака, перед думным дьяком Данилой Полянским, что прислан с Москвы сыск про нас весть, — обелился. И вот его сызнова и повернули сюда.
И опять загудел, зашумел казачий круг.
— Видать, думный-то дьяк Данило стакнулся с ним, с Семкой Дурново.
— И поминок, поди-ка, взял на нем немалый.
— Это что ж? Сколь у нас ни воровал, и сызнов противу нас же промышлять, прибыл!
Разъяренные казаки, окружив Чанчикова, Смольянинова, Афоньку Мосеева, братьев Суриковых, Ивашку Ванькова — всю голову дела своего, — кричали, грозили, требовали, — чего? — сам черт в той разноголосице не мог разобрать.
Иные даже стали хватать за грудь Чанчикова и Суриковых, спрашиваючи у них, как могло статься, что Дурново в острог проник, где дозоры были и караулы, почему острог не соблюли от лиходея.
— Да стойте вы, — отбивался от освирепевших казаков Чанчиков. — Тише, черти, слово дайте сказать!
Федьку Чанчикова отпустили, и круг понемногу поутих.
Подобрав с земли сбитую шапку и размахивая ею, Федька стал говорить:
— Недосуг сейчас разбираться, — кто да как Семку в острог допустил. Ныне иная забота — чо с им дале делать! Вот чо! По мне, так не медлючи гнать с острога, хоть и указ при ем. Нет веры тому указу.
И опять побаламутился круг, пошел рев и крик:
— Верно!
— Гнать с острога!
— На круг его вытащить, на суд казацкий. Как круг порешит, — так с тем Дурново и будет.
— А чо его, паскуду, на круг волочь! Удавить его, разом с иными заодно.
— Не удавишь! Он опять в малом городе, поди-ка заперся. И пушки там не снятые — отсиживаться станет да смуту и рознь меж нами сеять.
— Во-во! Склонил тогда к себе атамана Михаила Злобина, отошел он от круга.
— На слом малый город взять!
— Шиш тебе — на слом! Киргизы прознают про то — враз возвернутся, на острог с боем набегут. Это уж изменное дело будет — острог зорить. Прямое воровство супротив государя.
С час, не унимаючись, шумел, судил и рядил круг.
Судили-рядили: все врозь идет. Одни одно: в осадном сидении Семку, как и даве, держать. Иные: посылать, не мешкаючи, ходоков в Енисейск с челобитьем — убрать с острога Дурново. Третьи: разойтись по окрестным деревням, и пусть Семка в пустом остроге один, как сыч, сидит со своими сычатами. Всяк свое орал и кричал свое, никто никого не слушал.
Тогда опять Федька Чанчиков да Суриковы, да Смольянинов, да еще Ивашка Ваньков, Афонька Мосеев и дед Афонька, который тут же в круге был, слушал, опершись на батог, казацкие речи, — перекричали всех, заставили Федьку слушать.
Федька рассказал наприклад про пустельгу с воробьями, а потом молвил:
— Пока все за одно дружно не будем стоять — ничо у нас путнего не получится. Одно надо. Чего рядить-то больше! Пойдем к воеводе и вышибем его из малого города. Пусть с нами Лисовский останется. Так ли? А время упустим, войдет он в силу, хуже будет.
— Так, так! — дружно зашумел круг.
— Тогда сейчас и идем, пока Дурново еще не испуган и не затворился в малом городе.
И казаки, оставив только караульных, чей черед был у ворот проезжей башни стоять, с наказом — не впускать и не выпускать никого из острога, пока на то указа не будет от выборных судеек, двинулись все скопом к малому городу.
А Семен Иванович Дурново, после сытного обеда, посапывал в бане, в прохладе, — день расходился знойный, — и не ведал ни о чем.
И виделось Семену Ивановичу, когда он придремнул в прохладе, будто он уже пущих заводчиков тех в кандалы заковывает, чтоб на самую Москву везть, как Стеньку, сказывают, Разина везли на Красную площадь, на лобное место. И видел еще, Петьке Сурикову стали на шею деревянную колодку набивать. Тук, тук, — стучали колотушкой, вгоняя шипы в пазы.
И тут Семен Иванович пробудился. И впрямь стучало. Кто-то стукался в дверь — тук, тук…
— Ну кто еще там! — недовольно забурчал он, не вставая с полка, на котором было ложе устроено.
— Это я, Семен Иванович, Лисовский.
В одном исподнем кафтане Дурново, пыхтя и сопя, стал сползать с полка. Топоча толстыми босыми пятками, — лень было обутку хоть на босу ногу надеть, — пошел отпирать.
— Ох-о! — зевнул он, почесываясь и протирая глаза. — Ну никак спокою нет. Чего тебе?
— Слышь, Семен Иванович. Ты уж прости, коли потревожил покой твой. Но дело-то вот какое меня к тебе привело. Коли ты возвернулся, то уже мне и невместно в воеводских хоромах быть.
— Вот что. Ну, ну. А дальше чего? — лениво спросил Дурново, опять улегшись на ложе и подтягиваясь.
