Перед ним стоял его старшой Афанасий — Афонька-середний. Ему было уже за шестьдесят, но он еще в отставку не вышел и служил на месте его, отцовом, в конной сотне, где атаманом был внук и сын атаманов Злобиных, Дементия и Михайла, Иван Злобин. И тут же стояла жена его Матрена, баба еще крепкая и сноровистая и крутая по норову. Весь дом она держала и остальные бабы и ребятишки все, да не только бабы и ребятишки, в доме ей не перечили и слушали во всем. Ее и сам муж, Афонька-середний, побаивался, и только дед Афанасий не ведал перед ней страха, — та и сама его во всем всегда слушала.
Тут же был и Афонька-внук, Афонька-меньшой, рядовой конной сотни, с женой Феклой, взятой из торгашинских, что в пешей сотне служили. И еще был Тишка-внук, сын же Афоньки-середнего с женой Степанидой.
Теснились вокруг ребятишки: Первушка, Клавдейка, Марийка и Лучка — Афоньки-меньшого и Стенька, Аринка и Демка — Тишкины.
— Ну вот, собрались все, — заговорил дед Афонька после того, как долго и молча оглядывал их. — Вот. А мне, стало быть, в иной путь пора, — знамение мне такое было. Потому и призвал вас: благословить перед моим путем-то дальним, из которого уж не вернусь.
Бабы и ребятишки принялись реветь, но дед Афонька сердито посмотрел, потом сказал лишь: «Будет вам, тихо», и те смолкли. Сын и внуки стояли молча, склонив головы.
Первым под дедово благословение встал сын его Афонька.
Они троекратно поцеловались, потом дед Афонька перекрестил его. За Афонькой-середним подошли внуки деда Афоньки: Афонька-меньшой и Тишка. За ними подходили бабы и ребятишки. Невестки всхлипывали, ребятишки, кто был постарше, терли кулаками глаза; младшие еще мало что понимали, но были тихие, глядя на старших. Дед Афонька поцеловал каждого ребятенка в голову и истово перекрестил, приговаривая: «Спаси и помилуй тебя бог».
Благословивши всех, дед Афонька немного посидел, потом сказал:
— Вот чо, сродственники мои. Останетесь без меня — слушайте все Афанасея — сына моего, он за старшего будет в доме править. А ты, слышь-ка, Афанасей, — тебе наказ такой: живите семейно, не разделяючись: оброк на нас один, а как разделитесь, каждому свой оброк будет и то тяжельше. К службе радейте, к государевой, но от круга казачьего не отступайте и держитесь за него, вот как невдаве держались, в шатость. И те заветы мои передайте в Енисейский да в Иркутский Федьке да Ивашке. Все. Боле мне наказывать вам нечего. Сабля эта, — дед Афонька взял с лавки свою старую саблю, подержал ее в руках и бережно положил опять на лавку. — Ее я с собой возьму. А вам всем от меня по сабле досталось. А еще одна, которую мне пожаловал воевода Никита Карамышев за посольство киргизское, ту саблю ты, Афонька, возьми себе, а свою отдай сыну своему старшому, Афоньке-меньшому, а он тое, твою саблю, как время придет, — Первушке передаст. И пусть та сабля от колена к колену в роде нашем переходит. Я с той саблей во многих походах и боях был. А в службу ее не берите, а только когда по праздникам вздевайте и бережите ее, чтоб ржа ее не попортила. Ну, а про имение все, которое нажито, — ничо про это не говорю, сами разберитесь, как и чо.
Дед Афонька замолчал, отдохнул малость от долгой речи. Потом сказал:
— Слышьте-ка, попа позовите. Исповедоваться хочу и причаститься.
Когда поп с причтом, свершив обряд, ушел, Афонька стал медленно подниматься с лавки.
— Увидел всех, увидел. И то ладно. А теперь, теперь я пойду.
— Куда, батя? — всполошенно спросил его сын. — Куда идти-то надумал? А?
— На волю хочу выйти, слышь-ка, Афонька. На волю, — обратился старик к сыну. — Томно мне в избе. Дышать нечем. Ты вот да Афонька-меньшой проведите меня по острогу. По острогу хочу пройти. И Тишка же пусть тож идет. А иные пусть дома сидят. А на домовину у меня припасено, плахи сосновы — сухи, аж звенят. В анбаре складены.
Афонька-середний кивнул. Видел он те плахи, гладко остроганные. Года четыре лежат. Когда спросил батю, для чего, тот ответил: не трожь — пусть лежат, когда велю, — тогда возьмете. Так они и лежали.
Дед Афонька встал на негнущиеся ноги. Оба Афоньки подхватили его под руки.
— Ничо, ничо. Я еще сколь пройти смогу. Саблю на меня взденьте. Вот так. А еще вот чо. Поседлайте коней и пусть Тишка следом ведет.
— Да зачем, батя, коней-то? — опять подивился Афонька-середний.
— Надобно, стало быть.
Коней поседлали.
Когда сошли со двора, дед Афонька, натянув по привычке потуже на лоб шапку, велел, чтоб его отпустили, не поддерживали за локти, чтоб только рядом шли, — когда чо, так сам о вас обопрусь, — и двинулся.
Он шел по острогу сам. Шел медленно, часто останавливался, глядючи по сторонам. По бокам шли оба Афоньки, а сзади Тишка вел в поводу оседланных коней.
