Было уже около полудни, и народу кишело в остроге много. Завидевши деда Афоньку и его свиту, все дивились, но вида не подавали. Подходили к старому Афоньке, — не было в остроге человека, который бы не знал его, — снимали шапки, кланялись. Дед Афонька отвечал всем, киваючи головой. Иные кто, из уже старых казаков, спрашивали: не в отъезд ли собрался старый отставной десятник. И тем Афонька отвечал, что мол, да, в отъезд, в дальний и долгий отъезд. Куда и зачем — никто не насмеливался спросить. Афонька был строг и неречист. Молвил лишь одно: «Здоров будь», — да и все.
Вот так, с остановками и роздыхами, обошел Афонька острог. Потом вышли они все на посад. Вот и посад уже минули. Тут, за крайними избами, дед Афонька остановился.
Он сильно ослаб и побледнел. Из-под шапки стекал по лбу и щекам пот.
Дед Афонька снял шапку и отер лицо. Потом огляделся по сторонам.
Кругом уже сошел снег, и земля, темная и влажная, открылась глазу. Тонким узором прочерчивались на голубом небе ветки с набухшими почками. Еще немного, и выкинут они из себя стрелки бледно-зеленых ростков, а темная земля прорвется сотнями, тысячами таких стрелок.
Даль прояснилась, и все было видно, как вычеканенное: чуть голубеющая в дымке тайга на заенисейских сопках, резкие углы и грани острожных стен, караульная вышка на Закачинской сопке. А над всем этим — бесконечное весеннее небо.
У деда Афоньки закружилась голова, как он глянул в необъятную даль неба. Он шатнулся, и оба Афоньки, сын и внук, подхватили его под локти.
— Ничо, ничо, — тихо промолвил дед Афонька. Теперь он глядел на караульную вышку.
— Давайте до дому повернем, батя, — сказал сын Афонька. — На коня тебя посадим.
— На коня посадите, — согласно кивнул дед Афонька. — Однако не в острог повернем, а вон туда, — он указал на караульную вышку. — Вот к ней меня свезите.
И опять его не посмели ослушаться, никто ему не заперечил. Деда Афоньку посадили на старого гнедого мерина, старого, как сам Афонька. Он уже доживал, видать, свой последний коневый год. Овершились сами и, пройдя бродом Качу, стали подниматься по крутому склону сопки, к вышке.
У самой вышки Афонька велел остановиться и спешить его.
— Вот, — сказал он, подходя к одному из столбов, на которых высилось шатровое помостье для дозорных. — Вот сяду я тут.
Ему подстелили конский потник, и дед Афонька сел на него, опершись спиной о вышечный столб.
Отсюда он стал глядеть на посад и острог. Их хорошо было видать в ясном весеннем воздухе.
Афонька вытянул ноги, положил вдоль них саблю и долго глядел на острог. Многое ему вспоминалось. Многое.
Он чувствовал, что дышать ему становилось труднее, и махнул рукой, призывая к себе сына. Афонька-середний присел возле него, прямо на землю.
— Наш корень, сибирский, берегчи надо, — тихо заговорил Афонька. — И никуды с Сибири и с острога нашего не сходить. Здесь наш корень пущен, слышь ли?
— Слышу, батя. А как же — слышу — отвечал сын, тревожно глядя на бледное лицо отца.
— То-то.
Потом старик поманил к себе внука, и когда тот тоже склонился к нему, дед Афонька спросил:
— А помнишь ли, чо я тебе сказывал про острог наш, про походы разные, которые до тебя были, и про битвы, и про тягости?
— Помню.
— Помни, Афонька. Все помни. Вот грамоте мало я обучен. Я бы те сказки все, кои вам сказывал, записал бы в книгу. Богдан-то Кириллыч, — помер он давно, — писал книгу такую. Да уж помер давно, лет с двадцать, поди-ка. Мне сказывали. А книга его, летописец красноярский, еще ране его сгибла, в огне сгорела… — дед Афонька смолк, потом опять заговорил еле слышно: — Сыщи грамотного человека, из приказных кого, и пусть с твоих слов напишет про весь род наш, кто и где живет, и какие у кого дети и все… Заплати, сколь ни запросит, не жалей. Память иным будет. А то вот помрем все, и забудется все.
Он снова замолчал и долго глядел на острог. Афонька-середний, поднявшись, стоял над ним; склонились над ним и внуки его, Афонька с Тишкой. Пофыркивали кони, нюхая темную землю, пахнущую влагой.
