А старик Афонька глядел вдаль на острог. Перед глазами у него всплывали разные видения… Битвы… походы… Люди, с которыми был дружен, которых любил. Вот мелькнула Айша, потом другая жена, Дарьюшка. Он что-то шептал, чему-то улыбался. В тревоге склонились над ним сын и внуки, что-то его спрашивали, но он уже не разбирал их слов. Поднял глаза, увидел их лица, улыбнулся им. Но тут на него наплыло другое лицо. Перед ним вдруг встал, заслонив сына и внуков, Федька, дружок его, побитый киргизами. Он так и был, как видел его Афонька в последние минуты, — грудь в крови от смертельной раны. Но он улыбался Афоньке и манил его. Потом рядом с ним стал Стенька — гулящий человек. В руке он держал стрелу, которой те же киргизы пробили ему грудь, когда только собирался он засеять свою собственную, первую в жизни собственную пашню. За ним выступил его десятник, Роман Яковлев, побитый ворогами. Потом его обступили иные, с кем ходил в походы и с кем бился плечо о плечо противу разных недругов и кто пали на боях, померли от увечий и хворей, тягот и лишений. Их было много. Они все плотнее обступали Афоньку, все улыбались ему и манили его. Ему стало тесно от них и нечем дышать. И тут увидел он протопопа Аввакума. Он как бы витал над ним и двоеперстно благословлял его. Он закинул голову как можно выше и увидел клок неба, слепящего своей голубизной. Эта голубизна начала падать на него: стало светло-светло, до боли в глазах. Он еще раз вскинул голову и уже больше ничего не увидел…
Когда Афонька, застонав, дернулся и стал поднимать голову кверху, сын и внуки кинулись к нему. Все. Дед Афонька, как сидел, опершись на столб вышечный, так и застыл с широко открытыми глазами.
— Царствие небесное, — прошептал Афонька-середний и, сдернув с головы шапку, стал креститься. — Помер батя. — Оба его сына молчали. Сняв шапки и опустив головы, они глядели на своего деда, сидевшего в полном казачьем убранстве, но уже неживого. Афонька-середний взглянул на сыновей, те на него. У Афоньки скатилась слеза, потом другая. Он быстро отер их ладонью и дрогнувшим голосом сказал:
— Вот чо, давайте на коней оба — и в острог. Ты, Тишка, призови плотника Ваську Хромого с посаду, и чтоб быстро изладил домовину, а сам потом снаряди телегу и на ней сюда, чтоб батю отвезть. А ты, Афонька, к попу. Поведай ему, так, мол, и так. Помер дед Афонька, упроси тут отпеть его — такой наказ отец давал. Пусть здесь отпоет его. А я с усопшим побуду.
Оба казака прыгнули на коней и помчались к острогу. Тем временем с вышки спустился один из дозорных.
— Преставился, стал быть, Афанасей-старый. Царствие ему небесное. Я с вышки-то видел все. Я, да второй дозорный, но слазить не стали. Видим — дело такое, здесь не до нас.
Афонька-середний кивнул.
Он склонился над отцом.
— Ты уложь его, наземь уложь, распрямь, пока не застыл. Окостенеет — так потом не распрямишь.
Они вдвоем бережно уложили тело усопшего на землю, распрямили ему ноги, руки уложили крестом на груди и меж них положили саблю. Афонька прикрыл глаза отцу.
Афонька присел рядом с телом отца и задумался. О том, что и он вот умрет, но зато останутся дети его и их дети. О том, что надо исполнить наказы отца. Потом опять стал думать о смерти. Не о своей, а так, почему она есть — жили бы и жили все, не помирая. Земли эвон сколь — на всех бы хватило.
Вдруг со стороны острога донесся колокольный звон, заунывный, погребальный. «Чо это?» — подумал Афонька и поднялся на ноги, вглядываясь в острог. Он приметил, как оттуда выходили люди. Они шли через посад, скрываясь за избами, потом, выйдя с посада, потянулись к Каче. Их было много, и все они шли сюда, на сопку.
И вот уже вскоре первые из них, старые казаки, и молодые, и десятники из конной сотни, из пеших сотен — все знакомые Афонькины, появились на гребне и шли к вышке. Первые из них, подошедшие к Афоньке, стоявшему над телом отца, сняли шапки и перекрестились. За ними шли другие. С обнаженными головами они окружали деда Афоньку.
А колокол на остроге все бил и бил. И на сопку поднимались все новые и новые люди и все подходили к усопшему, сняв шапки, крестились и желали ему царствия небесного.
За всем этим Афонька-середний и не приметил, как вернулись Тишка с Афонькой-меньшим. Тишка с несколькими казаками привез домовину. А с Афонькой был поп.
И вот дед Афонька уложен в домовину. Поп поет ему вечную память. А люди все подходят. И атаманы, и пятидесятники. Приехал с острогу и сам воевода новый Петр Саввич Мусин-Пушкин. Не мог он не отдать вместе со всеми последний долг самому старожилому казаку на Красноярске, чьими руками был ставлен и обороняем от врагов этот украйный острог. Как и все, он подошел к усопшему, снял высокую боярскую свою шапку и, перекрестившись, поклонился. С ним были и приказные его, и новый подьячий Зиновий Лопатин, назначенный на Красноярск вместе с ним, молодой еще, лет двадцати пяти.
