Как ты легко можешь понять, зная меня немного, у меня ничего нет, как не было и до войны. Два-три военных костюма, четыре ордена и четыре медали — это всё, или почти всё, что я нажил. Поэтому перед нами, моя милая, встанет много горьких житейских проблем, которые мы должны будем решить. Это, конечно, меня не очень смущает, но первое время будет не очень легко, что ж, это значит, что придется много, очень много работать. И главное в этом деле — крыша над головой, а без крыши, как и без головы, работать невозможно.
Но (к счастью) и я, и ты принадлежим к той породе людей, для которых вещи, собственность — дело третьестепенное.
Для понимания контекста этого письма: немало старших (и не только офицеров) воспользовались правом победителей и фактической санкцией верховного командования на мародерство (разрешение посылать домой посылки с трофеями) и изрядно «прибарахлились» в Германии. Иные генералы отправляли домой вагоны с трофеями, невиданной роскошью для нищей страны.
Казакевич не преминул обзавестись в Германии трофейным «опель-кадетом», на котором и приехал в феврале 1946 года из Берлина в Москву. Это было вполне легально: постановлением Народного комиссариата обороны № 9036 от 9 июня 1945 года «О выдаче офицерам и генералам трофейного имущества» командному составу было разрешено практически свободное приобретение в личную собственность трофейных немецких автомобилей. Существовал лишь негласный табель о рангах, согласно которому роскошные авто доставались генералитету, старшие офицеры имели право на машины среднего класса, а младшему командному составу полагались малолитражки и мотоциклы.
В 1946 году Михаил Малкин несколько раз встречался с Казакевичем в Москве, когда тот перешел на «штатское положение» и жил с семьей на Хамовнической улице в неблагоустроенном бараке. Казакевич встретил бывшего начальника в старой фронтовой шинели и кителе; он не обзавелся ни штатским костюмом, ни пальто. Малкин вспомнил, что Казакевич повсюду возил с собой объемистый сундучок, за который он часто поругивал писателя. «В такой сундучок можно было спрятать не один костюм». Жена Казакевича вытащила из-под кровати тот самый сундучок и открыла крышку. Он был набит старыми немецкими книгами и даже нотами.
Рапорт об увольнении начальнику штаба армии майор Казакевич подал в стихах:
В военном деле, как показала война, Казакевич вполне «смыслил». Но вот как обстояло дело с литературой после четырехлетнего перерыва? Не считать же литературой работу в газете запасной бригады? Когда война катилась к своему концу, Казакевич вспомнил о своем ремесле (впрочем, вряд ли забывал, однако война была для него важнее литературы). Писал сестре 2 марта 1945 года: «Почти четыре года я не пишу. Иногда меня охватывает страх: а если я уже не смогу больше писать? Сяду и — не смогу?»
Смог. Продал «опель-кадет», что позволило обеспечить семье на какое-то время очень скромную жизнь, и засел за повесть. Жили Казакевичи в трущобе. Буквально. Вчетвером в комнате площадью около 18 метров на втором этаже двухэтажного барака, некогда служившего общежитием для строителей. Удобства находились на улице. На второй этаж вела шаткая деревянная лестница. Однажды его навестил Даниил Данин: «Галя, жена Казакевича, выглядела измученной длящимся эвакуационным бытом. Скудость жизни начиналась с ветоши для ног у порога и кончалась ворохом простуканной до дыр копирки на приоконном столе. И несуразной роскошью из другого обихода казалась среди керосинок и тазиков трофейная пишущая машинка незапомнившейся марки». Казакевич предложил «ударить водкой по бездорожью», тем более и повод был: он только что закончил повесть о приключениях разведчиков — около 100 страниц, перепечатанных женой, были налицо.
