Город, как человек, кот[орый] был приговорен к смерти, и вот он начинает оживать. Медленно, конвульсивно. То вздрогнет, то снова замрет.
Вчера Берггольц читала стихи «Письмо матери». Очень сильное впечатление.
Тишина, коптилка, ожидание Сережи (муж Борониной С. И. Хмельницкий. —
Медработник Нина Захарьева пишет коллеге на фронт 21 июня 1942 года:
И вдруг по радио прочли стихи о нас, ленинградцах. Это были стихи Ольги Берггольц. Как толчок извне — значит, о нас не забыли! Значит, мы пережили все это не только в себе. И распахнулось что-то светлое. Радостное…
О стихах Берггольц знали, конечно, не только в Ленинграде. «Давно ждали ее Ленинградских стихов, слышали о них много» в далеком Ташкенте Анна Ахматова и Лидия Чуковская. Когда 9 сентября 1942 года Чуковской принесли «Комсомольскую правду», в которой была напечатана «Ленинградская поэма» Берггольц, она «стала читать вслух… и заревела». «Я сразу заметила плохие связки, безвкусно рычащих фашистов, неправдоподобного шофера и пр., — записала она под свежим впечатлением, — но весь простой ее тон, какой-то личный говорок, ее сестра Маша — все это тронуло меня. И мне показалось, что в „Комсомольской Правде“ никогда еще не было стихов на этом уровне правдивости».
Лидия Чуковская сразу отнесла газету Ахматовой. Однако «первый судья» по части поэзии оценила стихи совсем иначе:
— Боже, как плохо, как слабо! Что вам тут может нравиться? Бедная Оля. Такая талантливая, такие прекрасные писала стихи… Что с ней случилось?
— А главное — все неправда, все ложь.
Ахматова «все время» попрекала Чуковскую поэмой Берггольц.
Ну вот, возьмите, покажите, какие строчки вам нравятся? Что вам нравится?.. В этих стихах личное не сделалось искусством. Это первое. И второе то, что это неправда. Все неправда. Потому и не могло стать искусством.
Еще более сурово оценила Ахматова подборку стихов Берггольц, напечатанных в августовском номере «Знамени» за 1942 год. В ответ на слова Лидии Чуковской, что ей понравились некоторые строки, последовал вердикт: «Никаких там нет строк. Такие стихи можно писать только по приказу. Ни один ленинградец так чувствовать не мог и не может».
Что это было? Ревность к обрушившейся на Берггольц славе? Досада на то, что «беленькая», на которую Ахматова возлагала надежды, их не оправдала? Пятнадцать лет спустя Лидия Чуковская вновь принесла Ахматовой журнал со стихами Берггольц, опубликованными на сей раз в «Новом мире».
Хорошие стихи, — сказала Анна Андреевна. — Особенно первое: «Взял неласковую, угрюмую». Оля — талантливая, умеет писать коротко. Умеет писать правду. Но увы! Великолепно умеет делиться на части и писать ложь. Я издавна ставила на двух лошадок: черненькая — в Москве, беленькая — в Ленинграде. Беленькая с юности разделена на части и потому сбивается, хотя талант большой…
Под «черненькой» подразумевалась Мария Петровых. Понравившееся Ахматовой стихотворение Берггольц было написано в 1942 году, опубликовано 14 лет спустя.
«Ленинградская поэма», вызвавшая столь суровую критику Ахматовой, бесспорно, не поэтический шедевр, но дело не в этом. Для ленинградцев, и не только для них, было чрезвычайно важно, что вслед за «Февральским дневником» Берггольц в печати появились ее же правдивые строки о блокаде:
