Тигран хотел сказать обо всем этом товарищам, но увидел, что и они задумались. Почему-то ему показалось, что и они забыли о курении и чувствуют то же самое, может быть, мыслят об этом иначе, но чувствуют непременно то же.
Всем троим хочется поговорить, но каждому кажется, что его голос что-то разрушит.
И сейчас еще больше, чем тогда, когда они курили, они чувствуют близость друг к другу. Это та близость, которую не хочешь скрывать, о которой хочешь говорить. Но как? Нельзя же быть сентиментальным и говорить друг другу слащавые вещи.
Видимо, для этого лучше всего что-нибудь поверить друг другу, какую-нибудь тайну, которая другим, возможно, покажется смешной. И все же им она будет близка, потому что их тайна — это мечта.
Но никто не решается заговорить первым. Неудобно рассказывать о своей мечте. Когда об этом говоришь громко, и ты сам и твои мечты становятся смешными.
Зарэ лежит на спине с соломинкой во рту и смотрит на небо.
— Зарэ, о чем ты думаешь? — спрашивает Тигран.
— Звезды считаю. Хочу узнать, сколько их, — полусерьезно, полушутливо отвечает Зарэ. — Раз, два, три, четыре…
— Зарэ, если бы тебе предложили полететь на Луну, ты бы согласился? — опять спрашивает Тигран.
— Десять, одиннадцать, двенадцать… Конечно… Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…
— Как было бы хорошо, если бы мы кончили школу лет десять назад, правда? — говорит Вачик.
— Конечно. Сейчас уже были бы женаты, — иронически перебивает его Тигран.
— Не говори глупости. Я всегда возмущаюсь, что без нас люди делают тысячи открытий. А вы, дурачье несовершеннолетнее, не думаете пока об этом.
— Мне так хочется отправиться куда-нибудь далеко-далеко. — Тигран вдруг не выдерживает и начинает откровенничать. — Если бы я был уверен, что все вы не станете меня разыскивать, я пешком пошел бы по всему миру. Иногда я даже жалею, что уже открыты все материки.
— Зато есть много другого, что еще не найдено, не открыто, — говорит Вачик. Он замолкает, слегка краснеет, но все же добавляет: — Я умру, если ничего не открою.
Ему кажется, что его слова звучат слишком самоуверенно и что поэтому ребята смотрят на него осуждающе.
— Пусть даже люди не узнают моего имени. Да я и не разрешу, чтоб обо мне писали, — добавляет он и успокаивается: ведь он оправдался, ребята поймут, что это вовсе не самоуверенность.
— Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь…
— А потом вернуться бы с Луны, — говорит Тигран. — Тебя уже никто не узнает. Интересно, а?
— Что интересно? — спрашивает Вачик.
— Так, ничего…
— А ты поставь перед собой цель сделать что-нибудь конкретное. Вот Акоп. Он и работает — весь дом содержит, и учится… Ребята, а почему он такой неприметный, такой тихий, его как будто даже никто не замечает, никто о нем ничего не говорит, а? Но ведь он самый настоящий человек! Такой человек, которому позавидуешь. Почему это, а?
— Секрет, — неопределенно говорит Тигран.
— Сорок, сорок один, сорок два… Это проще всего — стать настоящим человеком. Проще всего, но в то же время нужно знать секрет, — подтверждает Зарэ авторитетным тоном: ведь он поэт квартала. Но он даже не подозревает, что именно сейчас он сказал слова, которые, может быть, значат много больше, чем все выраженное им до сих пор в стихах.
— Вот я поработаю два года, — продолжает Вачик, — потом снова буду учиться, а потом стану работать в Бюраканской обсерватории.
Ему кажется, что ребята не верят в это. А он верит, очень верит. Но вот товарищи… Они тоже должны поверить. Это очень важно. Может быть, важнее, чем то, что он сам верит.
— Я здорово силен в математике. Хочешь, проверь?
— Ладно, знаем.
— Нет-нет, проверь.
— Двести двадцать пять на восемьдесят три.
— Восемнадцать тысяч шестьсот семьдесят пять, — отвечает довольный Вачик.
Нет, товарищи верят в него. Не напрасно они спросили у него трудное, а не легкое.
— Сорок пять, сорок шесть, сорок семь… Ребята, я решил печатать свои стихи под псевдонимом. А потом, когда стану известным, скажу, что это я. Представляете, как будут все удивлены?.. Э-э, сбился. Начну снова. Раз, два, три, четыре…
— Вот, если бы один из нас знал бы какую-нибудь тайну и сообщил бы об этом, — вдруг ни с того ни с сего говорит Вачик.
— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…
— Жалко, что я не знаю, а то сообщил бы, — замечая, что на него не обращают внимания, продолжает Вачик.
— Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…
— А вы, ребята, не знаете? — спрашивает Вачик.
— Ну, ну, — сердится Тигран. Он понимает, что у Вачика что-то вертится на языке и он ищет повода рассказать. — Чего тянешь? Говори.
— Ребята, — виноватым тоном говорит Вачик. — Я собрал приемник.
— Приемник?!
— Да.
— Почему нам ничего не говорил?
— Не знаю… Но я никому не покажу до тех пор, пока в моей жизни не произойдет что-нибудь большое, по-настоящему большое…
— А нам покажешь?
— Конечно.
— Тридцать три, тридцать четыре… А что-нибудь ловит.
— Конечно.
— Например, Киев ловит?
— Ловит.
— Ленинград?
— Все ловит.
— Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь…
— Да, ты станешь ученым, — вздыхает Тигран. — А я… Я и сам не знаю, чего хочу.
