Держался садху с подчеркнутым достоинством, хотя и не без гостеприимства. Не прерывая молчания, напоил гостя ключевой водой, показал свои владения: хижину, а повыше на горе в лесу небольшую, покрытую травой молельню. В полутьме храма Хавкин разглядел вырубленного из цельного камня длинного, под потолок, идола. Художник, творец этого «бога», показал себя незаурядным мастером: блестящая от жертвенного масла физиономия бога плотоядно улыбалась, елейная улыбка не скрывала, а, наоборот, подчеркивала гнусный нрав божества. «Святой» не стал долго задерживаться в храме. Той же лесной дорожкой он привел гостей обратно под гигантские смоковницы и важно уселся у костра. Еще в деревне Хавкин слышал, что старик, лет двадцать уже не спускавшийся со своей горы, служит населению одновременно адвокатом, мировым судьей и духовным наставником. Хотелось бы от самого садху услышать о его деятельности.
- Я призван в этот мир, чтобы творить добро, - последовал ответ. Этого краткого объяснения старику показалось мало, и он добавил: - Даже по каплям сосуд наполняется водой, так и мудрец исполнится добра, собирая его понемногу.
Хавкин мысленно улыбнулся. Как там насчет добра - не известно, но смерть от излишней скромности «святому» явно не грозила.
- Мне известно, иноземец, что ты мудрый ученый, - продолжал садху. - Ты приехал из другой страны и собираешься исцелять сынов Индии. Это хорошо. Но, если ты так много знаешь, что готовишься помериться с богами, определившими век каждого смертного, почему живешь в низине? Зачем суетишься среди неблагодарных и глупых людей? Разве место размышляющего не на горе? Добро истины, как и солнечный свет, должно ниспадать на смертных сверху. Или тебе не по душе такое убежище, как мое?
Садху говорил медленно, велеречиво, покалывая ученого острым взглядом черных, совсем не стариковских глаз. После ослепительного полуденного жара прохладный уголок под деревьями на склоне холма действительно выглядел раем. Этой старой лисе здесь, наверно, совсем неплохо жилось. Кстати, полуграмотный болтун из индийской глухомани слово в слово повторял мысли прославленного парижского бактериолога Шамберлана. Для них обоих наука - прежде всего источник дополнительных прав и выгод, знания - средство отделить себя от народа. Как и год назад в Париже, Хавкин с грустью подумал о том, как трудно доказать даже образованному человеку, что добытые научные знания вовсе не банковский счет, что они не наращивают прав ученого, а, наоборот, увеличивают его долг перед обществом. Не на горе, а там, внизу, в людской гуще, место каждого, кто владеет знаниями, будь то философ, врач или изобретатель. Впрочем, садху еще меньше способен воспринять эту истину, чем депутат французского парламента.
Мистер Армстронг, который предложил вакцинаторам заручиться поддержкой «святого», мог бы с таким же успехом послать их для переговоров с жеребцами княжеской конюшни. Может быть, попытаться растолковать этому провинциальному философу суть пастеровского учения о заразных болезнях? Рассказать ему о борьбе с инфекцией, борьбе, которая требует, чтобы целитель непременно находился рядом с больным?
Но «святого» разговор о микробах тоже не заинтересовал. Он только спросил, откуда Хавкипу известно, что божественный напиток - вода в реках и озерах - полна живыми существами. Услыхав о микроскопе, он пожалел, что не может одним ударом разбить все эти лживые стекла. В воде, конечно, нет и не может существовать никакой живности. Боги, которые запрещают человеку лишать жизни птиц, насекомых и животных, не допустили бы, чтобы с каждым глотком мы пожирали кого бы то ни было, даже если эти создания невидимы глазу. Впрочем, пусть даже маленькие зверушки и обитают где-то, какое дело до них больным людям? Когда человек ранен стрелой, ему нужен врач, но больному совершенно излишне знать, кто ранил его, какого он рода, высок ли он или низок.
Хавкин устало вздохнул, но попытался еще раз вызвать благоволение упрямого старика. Он сослался на успех своего лечения в других местах Индии. Напомнил о спасенных от холеры с помощью вакцины в Агре, во дворце махараджи Патиалы, в тюрьме Гайя. Но и это не произвело никакого впечатления.
- Ты говоришь о милосердии, иноземец, не понимая смысла этого слова, - надменно заявил садху. - Боги в миллион раз милосерднее самого доброго и умного из людей. Умереть на берегу Ганга с именем бога Вишну на устах несравненно радостнее, нежели излечиться с помощью лекарства, созданного руками, лишенными веры.
- Но для чего в таком случае нужны врачи? - не удержался Хавкин.
- Для того лишь, чтобы угадывать и сообщать непосвященным волю богов…
