С минуту Хавкин рассматривает свои грязные ладони, потом поднимает усталый взгляд. Доктор Датт уже собрал со стола и уложил в ящик всю прививочную посуду. Что делать дальше? Да, конечно, надо идти. Но прежде следует решить для себя еще что-то. Что именно? Лица, лица… Сколько их тут? И вдруг Хавкин видит единственно нужное ему сейчас лицо. Среди сотен одинаковых синих человечков с ружьями его, как магнитом, притягивает именно этот солдат, тот самый их проводник, чей брат умер в тюрьме от холеры. Надо справиться, как его имя. Он добрый и честный человек. Для разбирательства важен именно такой неподкупный свидетель. Но почему парень потупил взор и стал так упорно созерцать свои босые ноги? Хавкин хочет подойти к солдату, но доктор Датт берет его под руку и поворачивает в сторону ворот.
- Не надо… - шепчет он. - Этим никому не поможешь. Скорее навредишь. Солдат пе свидетель…
Хавкин идет опустив голову. Он видит только бесконечный ряд ружейных прикладов и босых ног. Ружья и ноги - и ничего больше.
А слева, догоняя, уже рокочет бархатный баритон капитана Армстронга:
- Вот и хорошо, мистер Хавкин. Вот и отлично. Жена будет так рада вам! Только умоляю: не рассказывайте, пожалуйста, при ней ничего такого. Бедняжка совсем недавно приехала из Европы и, знаете, очень болезненно переносит дикость здешних нравов…
Вот уже два часа, как он безнадежно пытается проникнуть в смысл первой страницы английского романа. Книга была приобретена в Калькутте из-за храмов на обложке. Покупатель по простоте душевной надеялся с ее помощью расширить свои представления об Индии. Но тщетно. Сначала казалось, что слишком тускло горят свечи, потом стало раздражать скрипучее плетеное кресло. Но, конечно, дело не в кресле и свечах. Просто одолевает нестерпимая духота. Ночь не принесла ни капли прохлады. Хавкину кажется, что душный пыльный жар время от времени даже усиливается: он набегает на веранду какими-то тяжелыми волнами. После таких приливов планета Земля становится непригодной для обитания. Не хватает воздуха. Из сада тянет горьким запахом умирающих без воды растений. В этой печке только кровопийцы-насекомые чувствуют себя привольно. От их укусов все тело в расчесанных до крови волдырях. Странно, но, кажется, москиты жалят только европейцев. Иначе как же полуголые индийцы переносят эту непрерывную муку?
Доктор Датт затих в своем гамаке; Лал, видимо, тоже улегся на веранде с другой стороны дома. Тишина. Только из-за густых зарослей гибнущего сада слышится приглушенная расстоянием музыка. Завывают индийские духовые инструменты, монотонно звякает жесть, и хриплые голоса тянут столь же монотонный мотив. Это жрецы в деревенском храме молят богов поторопиться с муссоном.
Дождь… Он так необходим сейчас и людям и земле. Освежающий прохладный дождь… Но ничто в природе даже не намекает на близость муссона. Не от туч туманится похожая на плывущую лодочку опрокинутая тропическая луна. Ее застилает пыль - едкая, мелкая, поднятая на высоту Эвереста пыль пенджабских дорог.
Хавкин отложил книгу. В бледном круге света на полу что-то зашевелилось. У самых его ног из щелей один за другим выползали крупные темные муравьи. Они деловито сбиваются в кучки и замирают, чуть шевеля усиками. Похоже, насекомые чего-то ожидают. Черные кучки растут, становятся гуще, сливаются между собой. Индия задает европейцу очередную свою загадку: что спугнуло сон и покой работяг муравьев? Без серьезной причины эти отлично организованные насекомые не покинули бы среди ночи свои подземные жилища. Они бегут. Им угрожает гибель.
Вид этой отступающей армии вызвал у Хавкина смутную тревогу. Неясная опасность чудилась в тишине сада, в непрочном покое охваченного сном дома. Несколько раз ему казалось, что рядом с верандой кто-то стоит. Он отмахивался от этой мысли и снова брался за книгу. Кому нужна его жизнь? В Индии куда больше шансов погибнуть от болезни или диких зверей, чем от ножа убийцы…
И все же тягостный, душный вечер, скверный осадок, оставшийся в душе после посещения тюрьмы, и странное бегство муравьев наталкивают на мрачные раздумья. В этой богатой и красивой стране смерть - повседневное и обыденное событие. В деревнях отнюдь не редкость укус кобры или прыжок тигра-людоеда из зарослей. Но гораздо смертоноснее грязная питьевая вода из рек и прудов, болота, изобилующие комарами, и жилища, полные крыс. Мрут, не дожив до года, две трети новорожденных; мрут мужчины и женщины, сраженные холерой, чумой, малярией, оспой. А голод? Он уничтожает целые семьи, селения, провинции. Смерть - повседневность, смерть на каждом шагу. Может быть, оттого она и обставлена здесь так скромно. В городе то и дело слышишь позванивание колокольчиков: носильщики трупов прокладывают себе дорогу сквозь толпу. Четыре человека быстро и легко проходят с носилками, на которых лежит укутанное в белую ткань тело. Несколько родных поспешают следом. Миг - и процессия скрылась в уличном водовороте.
