Ребята, жившие в той же комнате, что и Хамзя, считались богачами: у них был огромный бидон. С ним каждый обед очередной дежурный по комнате отправлялся в столовую. Ребятишки не просили у рабочих, они не какие-нибудь, чтобы унижаться до этого, сами работают. Просто у них никогда не хватало до получки, просто у них был отчаянно голодный вид и считалось вполне приличным, если какой-нибудь щедрый взрослый при виде оборванного паренька подзывал его к себе.
— На-ка вот.
И выливал в большой бидон часть своего кукурузного супа. Считалось приличным сливать в бидон остатки супа или каши в тарелках. Не для себя человек выглядывал их по столам, для товарищей.
Им всем было по пятнадцать. Возраст, когда душа восприимчива и к добру и к злу, когда самолюбие настолько еще тонкая штука, что готово реагировать на малейшую несправедливость, когда унижение чувствуется острее, а гордость готова взбрыкнуться даже по незначительному поводу.
Я отвлекусь. Я расскажу о себе.
В то время, когда Хамзя был в Макеевке, а Павел Богомолов и Валентин Сивков работали на анилинокрасочном заводе, в Мосягино, я учился в Березниках в пятом классе в школе имени Пушкина. Три года разницы в возрасте в те годы были водоразделом поколений и судеб.
Тяжелый груз тыловой работы взвалили на свои плечи женщины и подростки. А я в то время был без памяти влюблен. Моя любовь была маленькой девчонкой с черными сросшимися над переносицей бровями и синими, нереально синими глазами — Лора Шестакова. Однажды мы шли с моим другом Славкой Гольтяковым, соперником по футболу и бегу, по улице Пятилетки мимо каменных, удивительно однообразных домов и обстоятельно, как взрослые, обсуждали, как помочь мне в этой беде.
Стоял легкий мороз, невесомый снег, сыпавшийся из темноты неба, пуховой тяжестью придавил тополя, в четыре ряда выстроившиеся вдоль улицы, освещенной скупым светом, что попадал из окон. В Березниках плохо соблюдали светомаскировку. В тот вечер я написал Лоре записку и передал через Славку, который был вхож в ее дом. Это было мое первое объяснение в любви. Впрочем, какое там объяснение!.. Я просто предлагал ей дружить. Чем другим может передать парнишка в двенадцать лет свои чувства? Для него слово «дружить» — самое большое. И вот это самое большое от самого чистого сердца предложил я маленькой девочке со сросшимися черными бровями и нереально синими глазами.
А на следующий день, на втором уроке — это была математика — наша классная руководительница Зинаида Ивановна, мать моего хорошего товарища Вовки Титова, прочитала эту самую записку перед всем классом.
Я неплохо учился и мне позволялось сидеть на последней парте. На том уроке я впервые захотел перейти на первую: тогда не видел бы я, как, глупо ухмыляясь, повернулся ко мне Вовка Елькин, наш постоянный двоечник, как откровенно смеялась Аля Краева, как нахально усмехался большим ртом и выпученными глазами Вовка Титов, влюбленный в Лору Шестакову не меньше меня. Э-эх, если бы я сидел на первой парте… Я просто бы сидел, опустив глаза, и не видел бы ничего. До сих пор я помню деревянный голос Зинаиды Ивановны (даже сейчас внутри кровоточит):
— Мы в классе дружим все вместе и баловаться записочками тебе, Толя, просто неприлично. До хорошего они тебя не доведут.
Сидел, опустив голову, словно пришибленный, Славка.
Хоть бы Лора, что ли, повернула свои нереальные синие глаза в мою сторону. Не повернула.
Я вообще легко краснел, а тут вся кровь так и бросилась мне в лицо, стало оно пунцовым, будто перезрелый помидор.
Тогда-то я дал нелепую детскую клятву: никогда, ни при каких обстоятельствах — лучше умереть — не объясняться первым в любви. Сейчас мне за тридцать, но ни разу не нарушил я этой клятвы, хотя было от этого тяжко подчас не только мне одному.
Таковы раны, которые наносят детским душам, в которых гордости побольше, чем у какого-нибудь испанского графа, вооруженного двумя шпагами и грудой пистолетов…
Хамзя не любил ходить с бидоном в столовую, хотя общественное мнение комнаты твердо стояло на том, что ходить туда — это совсем не значит просить милостыню. Он был из рабочей семьи. Сам вместе со взрослыми восстанавливал металлургический гигант. Он был гордым, этот пятнадцатилетний мальчишка. Но война шла, голодные товарищи в комнате ждали его с бидоном, и Хамзя выливал из тарелок остатки супа, принимал мужественные подарки старших рабочих.
Война нанесла много ран человечеству. Но когда я думаю о ее следах, мне на память приходят вот эти парни, Хамзя Шарафутдинов, которые, насилуя свою мальчишескую гордость, шли с бидоном в столовую, бестрепетно оставляли за спиной табличку с надписью «Осторожно! Заминировано!» Раненным на фронте выдают полоски, раненых лечили в госпиталях. Раненые бойцы могли сознавать, что на фронте они сами отвечали раной за рану. А какие лечебницы есть для мальчишек, которые получили душевные раны во время войны и которые, может быть, до сих пор кровоточат?
