Когда я думаю о Павле Богомолове, у меня в голове вертится определение «цельнометаллический». Идет человек по жизни твердо и уверенно. Любит свое дело, свою работу, знает, что никогда и нигде не пропадет, верит, что нужен своему цеху, предприятию, своим товарищам. До всего он дошел своими руками и умом, своим горбом, как говорили в таких случаях раньше. А это повышает в человеке чувство собственного достоинства, великолепное чувство, раскрывающее лучшие стороны души.
Пронести это чувство через те трудности, которые выпали на долю мальчишек и девчонок, которым сейчас по тридцать, — это здорово.
На этом я, пожалуй, закончу свой рассказ о Павле Богомолове и перейду к Хамзе Шарафутдинову.
В Березниках Хамзю-футболиста знают все, кто имеет хоть маломальское отношение к футболу. Много лет он бессменно играл за сборную города сначала в розыгрыше на первенство области, а затем республики. По странной случайности Хамзю-футболиста не знали в отделе кадров титано-магниевого комбината, зато там хорошо знали Хамзю Шарафутдинова, опытного слесаря из отдела главного механика.
Не только в сердца болельщиков вписал свое имя Хамзя. Если вы пойдете по Березникам мимо чугунной ограды, которая окружает сквер возле Дворца культуры имени Ленина, нагнитесь и присмотритесь внимательней к решетке. На некоторых столбиках вы сможете прочитать влитое в чугун имя «Хамзя Шарафутдинов».
Решетка сделана на совесть, стоять ей долго, и пока она существует, в Березниках, в самом центре, сохранится и этот чугунно-монументальный памятник Хамзе-футболисту. Эти решетки отлиты в литейном цехе Березниковского азотнотукового завода, где Хамзя работал после службы в армии, с 1951 года. Когда цеху было дано это дополнительное задание, он задыхался из-за тесноты, из-за нехватки людей. Тогда-то Хамзе Шарафутдинову и было дано комсомольское поручение — в свободное время отлить решетки. А свободное время — только ночь. Несколько ночей провел в цехе Хамзя Шарафутдинов. Имел в конце концов он право написать на столбиках свою фамилию, чтобы люди знали, кто их сделал?!
Эту историю мне рассказал сам Хамзя. Он закончил ее с доброй насмешкой над самим собой: «Дурак еще был. Молоденький. А все равно, иду сейчас — приятно. Фамилия Шарафутдиновых на улице значится. Отцу было бы приятно».
Я пошел в этот сквер, внимательно присмотрелся к решеткам и отыскал вылитое в чугуне имя Хамзи. Память о том, как выполнял он комсомольское поручение. Я думал тогда, что нужно было сохранить большой запас наивности, этакой мальчишеской гордости и самолюбия, желания оставить хоть какой-нибудь след в жизни, чтобы смертельно усталому выписывать на раскаленных столбиках свою фамилию.
И это после всего, что выпало Хамзе во время войны.
Хамзя и сейчас невысок ростом. В футбольной команде Березников он всегда занимал самый левый фланг. И я отлично представляю, как в 1941 году маленький и хилый Хамзя сказал задумавшемуся отцу:
— Я поступаю работать.
Попал он в железнодорожные мастерские станции Усольская, они занимали грязные, тесные помещения, где летом стояла сажная духота, а зимой сквозняки пронизывали так, что к промасленной телогрейке, которая на морозе замерзала и стояла колом, невозможно было прикоснуться скрюченными от холода пальцами.
Каждое утро без выходных и отпусков выходил Хамзя из своего домика на улице Челюскинцев и брел по железнодорожной ветке к мастерским, спотыкался о шпалы, иногда падал, потому что по утрам глаза его спали. Работал наряду со всеми по двенадцать часов в сутки. Дисциплина была военная, строгая.
Жизнь была куда там тяжелей, но неистребимая сила юности манила в неизвестное. Когда советские войска освободили Макеевку, в Березниках объявили набор желающих ехать на восстановление Макеевского металлургического завода. Пришел к начальнику мастерских и Хамзя.
— Направьте в Макеевку меня.
— Шарафутдинов? Тот? — спросил начальник мастерских, прочитав заявление.
— Да.
— Отец-то отпустит?
— Сам взрослый.
Начальник мастерских, пожилой, болезненного вида человек с въевшимися в лицо угольными крошками, вздохнул и подписал заявление.
— Только без спросу не вздумай убегать.
— Я не маленький, — обиделся Хамзя.
Макеевка была сильно разрушена. Ребят разместили куда попало. Зима в тот год на Украине стояла жуть какая холодная. Поеживались даже привычные уральцы. Ребятам совсем тяжело было, потому что на троих приходились одни целые сапоги, да и те латаные-перелатанные.
Жили голодно. Лакомым блюдом считалась кукуруза. Ее добывали на кукурузном поле, которое начиналось сразу же за заводом. Снег и пурга не сумели повалить крепкие кукурузные стебли. На опушке (иначе и не назовешь край кукурузного поля) стояли таблички: «Осторожно! Заминировано!»
Голод не признавал табличек, голод уповал на случай. Голос страха умолкал в предвкушении сытного пиршества. Правда, то и дело с поля доносились взрывы, но они не останавливали ребят. Они видели, как раненных на поле отвозили в госпиталь, слушали строгие наказы, но надежда на счастливый случай была сильнее.
