Все шло так, чтобы почувствовал и запомнил, что родные провожают его, что ценят его великую работу. Были и речи, и поздравления, и подарки. Насчет стиральной машины кто-то пошутил, что подарок этот больше для жены, а вот часы, большие, в деревянном корпусе, — это уж точно для него. Чтобы не забывал о времени в дни своего пожизненного отпуска. И еще подозрительно тяжелый букет вручили ему. В нем оказалась хитро замаскированная бутылка коньяка. Не какого-нибудь дешевенького, а настоящего армянского КВВК. Как-никак кадровый рабочий уходит, бригадир ремонтников машинного зала, орденоносец, рационализатор, общественник — скупиться нечего, заработал.
В общем, хорошо проводили. Счастливо отдыхать тебе, Александр Федорович, отсыпаться.
Первые дни бессрочного своего отпуска старался «вкусить» Александр Федорович полной мерой все, что он может дать: ложился пораньше, вставал попозже, днем разрешал себе на диване поваляться и газеты свежие неторопко читал. И гулял по городу, засыпанному осенними листьями, старательно умеряя прыть: некуда спешить — хороша ты, пенсионная жизнь. Ни волнений тебе, ни забот, ни спешки. Ни ты ни от кого не зависишь, ни к тебе никто не придет и не потребует — вынь да положь.
Вроде бы даже руки стали отходить от крепко-накрепко въевшегося машинного масла. Но золотая осень сменилась дождями. Они нудно стучали в окна, обивали последние листья с подстриженных тополей. Александр Федорович смотрел с грустью на кряжистые деревья. Ему не нравилось, что их подрезают: вон сколько лет растут, а все словно недомерки-толстушки. Под дождь он еще и еще раз наново просмотрел свою жизнь, прикинул на досуге, что он выиграл, выйдя на пенсию, и что проиграл.
Вышло — дорогой ценой он заплатил за пенсионный покой. Все отдал: и прошлое, и настоящее, и будущее, и еще что-то такое, что определить сразу трудно. Только казалось ему иногда, что он сам себя заложил за те законные 120 рублей, которые выделили ему за долгий труд.
Кто ты такой сейчас, Александр Федорович? Как жизнь прожил и теперь зачем существуешь на земле? Что оставил после себя и что еще оставишь?
Думать на эти темы на пороге пятьдесят первого куда тяжелее и мучительнее, чем в восемнадцать: «Александр Федорович Анфалов — человек, лишившийся родины», — так можно было бы начать рассказ о прошлом его, чтобы сразу заинтересовать читателя.
Правда, в этой фразе была бы изрядная неточность. Потому что лишился-то Александр Федорович всего-навсего родного села, которое носило барабанное название «Де-дю-хи-но» и входило в свое время в состав Березников. Когда плотина ГЭС у Перми перегородила реку, Кама, вышедшая из берегов даже возле Березников, отняла у города не только Дедюхино, а и соседнюю Ленву и еще кой-какие местечки. Я назвал вместе с Дедюхино еще и Ленву, потому что прожил в ней, расположенной по соседству, через реку от Дедюхино, два года, и мне почему-то обидно представить, как проплывают стайки рыб по бывшим улицам, в пыли которых нога увязала по щиколотку, как бродят по дворам раки, зарастают илом огороды. Что ни говорите, а грустно лишаться места на земле, куда можно было бы когда-нибудь, потом, в будущем, приехать, побродить по знакомым дорожкам-тропинкам, заглянуть в знакомые дворы, постоять на волейбольной площадке, где ты впервые сыграл в волейбол, почувствовать себя мальчишкой и поверить хотя бы на секунду, что жизнь только начинается и многое впереди будет не так, как получилось на самом деле…
Ну да речь не обо мне.
Александр Федорович, как мне показалось, не очень тужит об утрате родного села. В паспорте у него местом рождения указаны Березники, а такой родиной люди впоследствии будут гордиться. У него квартира в новом районе города, неподалеку от телестудии. От дома рукой подать до остановки троллейбуса, который за какие-нибудь пятнадцать-двадцать минут довозит его прямешенько до новосодового завода. А что касается воспоминаний детства, то они у него не такие уж радужные.
Отец его работал у солеваров до 1914 года. Потом он ушел на войну. Там и погиб. Их осталось с матерью двое. Трудно было жить. Вот мать и вышла за другого. Тоже был хороший человек. Еще четверо у матери появилось. Отчим тоже у солеваров работал.
Труд солеваров был каторжным. Варницы, высокие, деревянные башни, угрюмо смотрели на мир подслеповатыми окнами-бойницами. Внутри черно от сажи и душно от пара, насыщенного солью. Соль разъедала бревенчатые стены и чумазые лица рабочих-солеваров. Над огнем в больших квадратных ящиках-чренах варился соляной раствор. Когда он густел, варничные рабочие лопатами бросали соль на полати для просушки. Затем также лопатами соль набрасывали в жаровни.
Я рассказываю об этом так подробно, потому что разговорами об этом каторжном труде было полно детство Саши Анфалова: его отец и отчим были «поварами», мать тоже работала у солеваров.
И еще потому, что меня всегда поражает, как быстро в наше время уходят в область преданий старые профессии, навыки и ремесла.
