Но эта особа во что бы то ни стало хотела обратить меня на путь истинный и для этого выбрала такой оригинальный способ как постель. Для того, чтобы вытащить меня из бездны греха, она решила согрешить со мной, Людмила, и теперь я не знаю, многих ли она спасла таким образом. Ведь я говорил, что у нее была обширная программа милосердия, и на мне она впервые испробовала свои силы — первый блин всегда комом. Но по этому пути можно уйти очень далеко, а сам способ... он универсален для добрых дел: и для того, чтобы утешить больного, и отрубить голову Олоферну, и выведать государственный секрет. Я помню один забавный разговор о том, что, может быть, за спасение людей придется заплатить требуемую цену.
— Это вопрос выбора, — сказала она. — Жертва. Слишком большая и для тебя, и для меня. Дело в том, что ты действительно можешь мне помочь. Именно ты. Сегодня утром я поняла это.
«Жертва... — подумал я. — Утром... Сегодня утром... Но ведь я не сегодня ушел от нее. Нет, это не лирика, — подумал я, — тут что-то другое».
Я не уверен, точно ли эти слова она сказала, но дело не в самих словах и даже не в том, что она искала моей помощи и одновременно боялась, что я соглашусь, а в том, что разговор шел о спасении каких-то униженных и оскорбленных. А я говорю, что порочно жертвовать собой ради добра по определению, ради спасения человечества, олицетворенного опять-таки какими-то неизвестными тебе людьми. Ведь даже боготворимый тобой Достоевский говорит: «В отвлеченной любви к человечеству всегда любишь лишь самого себя». Разве не так? Нет, только ради кого-нибудь одного, иначе просто бросишь псам, потому что любовь сама является целью — нельзя использовать ее, чтобы делать добро.
Она тихо и нежно склонила голову любовнику на плечо. Меня умилила эта сцена.
Впрочем, она скоро раскаялась на этом пути, так как в какой-то мере ей приходилось учитывать меня, и она заметалась между двух огней. Она готова была пожертвовать собой, но в данном случае она не хотела жертвовать мной, поскольку для этого пришлось бы обмануть меня. Она все-таки понимала, что только добровольная жертва есть жертва, а я вообще не знал, о чем идет речь — для чего бы я стал это делать? Но она выражалась туманно, иносказательно или в общих чертах. Ей, видишь ли, нужна была моя вера, гражданская совесть и патриотизм. Но по-моему всех этих качеств вовсе не требуется, чтобы раскопать уголовное преступление. Я не понимал, причем здесь вера. В таких случаях обычно ведется следствие с использованием современных средств криминалистики, но так как это мое личное дело, приходится ограничиваться слежкой, дедуктивным анализом и кулаками. И вообще, я не знаю, так ли уж она верила в Бога. Скорее всего, это было вызвано ее экзальтированностью и любовью к какой-то мифической Родине со всеми ее атрибутами: русскими сказками, русскими романсами, русской кухней, и, разумеется, Верой. Но любовь к Родине это не такая простая вещь, Людмила, и стоило бы вернуться назад, очень далеко, в самое детство, чтобы понять, в чем она заключается. Но ты не подумай, моя родина вовсе не Россия, вовсе не эта таинственная страна, которую придумал Плано да Карпини, моя родина — город Гальт, город с немецким названием, а точнее, заросший бурьяном и диким кустарником пустырь за моим домом, пустырь с поверженными и изувеченными статуями, шевелящимися под сугробами тополиного пуха.
Однако не о Родине идет речь — Родина это так, лирическое отступление, не более, и ее ошибка была вовсе не в том, что в качестве Родины она навязывала мне давно отмененное географическое название вместе с несуществующим народом и его духовными ценностями. То есть она, конечно, и в этом ошибалась, так как представляла мою психологию по избитой модели «загадочной русской души», видимо, усматривая в моих возражениях на этот счет некое юродство или эпатаж, рассчитанный на нее, но, повторяю, не это было ее роковой ошибкой. Главной ошибкой было то, что, уже ошибаясь насчет моей психологии, она еще раз ошиблась из-за того, что не учла даже эту ошибочную модель. Она думала, что я так спокойно дам наставлять себя на путь истинный, что мои высказывания, мои рассуждения происходят из оскорбленного избитыми или модными истинами ума. Ничего подобного, Людмила, я, пожалуй, готов был бы признать все эти истины вместе и любую из них в отдельности, но, к несчастью, к моему несчастью, Людмила, то были чувства, одни только чувства, в чистом виде. Я, разумеется, не открыл ей своих подлинных намерений, но я имею в виду не расследование — я же говорил о своих чувствах, — а свои намерения относительно ее особы. Я очень смеялся над ее вопросом о женщине в голубом берете: она думала, что это живая, реально существующая женщина. Но кто знает? Может быть, случайно она в своем неведении оказалась глубоко права, потому что именно благодаря этой женщине так называемая реальность кажется мне фиктивной до тех пор, пока я не получу подтверждение извне.
