Да, я говорил тебе о падении ангелов, но теперь я не уверен, что это было падением, потому что мы в конце концов расстались, Людмила, расстались до завершения эксперимента. И, конечно же, ее жертва оказалась напрасной, так как это была не жертва, и я не принял ее, но и растлить ее мне не удалось. Я допускаю, что даже грех может быть совершен во искупление чужих грехов (моих, например), что он может не только выглядеть, но и на самом деле быть жертвой. Но теперь я не уверен в том, что она сможет достаточно далеко зайти в своем милосердии, ведь я не сказал ей прямо, чего я хочу от нее, и не получил согласия. Она сделала это в другом случае, там, где это действительно было принято как жертва, и сделала это по своей инициативе, а со мной... Я не сумел объяснить ей, что я — это не я, что для нее я не хочу иметь личность, иметь лицо, что я хочу быть ее безымянным пациентом, что я хочу быть анонимным — и это единственная русская черта, которую она могла бы во мне найти. Я не сумел, не осмелился объяснить, и она не поняла этого. Но тот разговор, который однажды произошел у нас ночью, когда я, в последний момент испугавшись потерять ее, потому что она была единственным, что связывало меня с тобой, — да, испугавшись в последний момент, я малодушно отказался, отрекся от своего самого заветного желания, потому что мне внезапно показалось, что она поняла меня и уже готова принести и эту жертву. Да, мне показалось, что она готова пойти как угодно далеко и расстаться со мной, и — иногда мне хочется верить в это — это был акт милосердия, но при всей своей анонимности, я был единственным, ради которого она бы это сделала. Она обнаженной грудью легла мне на грудь.
— Ты все еще любишь ее? — спросила она без всякой надежды.
Я не ответил.
— Но если ты любишь ее за то оскорбление, которое она тебе нанесла, — сказала Людмила, — не знаю, смогла бы я так оскорбить тебя.
— Как — оскорбить? — жестко спросил я.
— Не знаю, смогла бы я сделать это из любви к тебе, — вместо ответа сказала она.
— Что — сделать? — почти крикнул я.
— Дать тебе ту женщину, которую ты любишь?
Я не знаю, известно ли ей было, о чем идет речь (может быть, она не поняла и имела в виду что-нибудь другое, может быть, лишь то, что лежало на поверхности, только киднэппинг, ничего больше), но если она знала, если она понимала, о чем говорит, а теперь мне кажется, что это так... «Самое целомудренное изречение, какое я когда либо слышал: Dans le veritable amour c’est qui enveloppe le corps (в истинной любви душа обхватывает тело)».
Но тогда милосердие, о котором я так много говорил здесь, именно то, которое является свойством души и тела, даже тела, по которому непрерывно смывая солнечные блики, стекает вода, — оно же в белом халате или в черных чулках, которые в этом случае тоже являются актом милосердия, — это то, во что я не верю, потому что я вообще не хочу верить этой женщине. Я искал у нее только лжи и надеялся на ложь и верил в то, что это ложь, и я продолжал бы в это верить, если бы она по-прежнему была со мной. Но в потере ложь перестала быть ложью: жертва оказалась подлинной и, как будто я получил показания свидетелей или вещественные доказательства, женщина обрела плоть и кровь, но теперь она уходила все дальше и дальше, совсем далеко, за пределы моего детства, становясь воспоминанием и уже даже не воспоминанием, а инстинктом, тем, что еще до рождения роковым образом определило меня.
В это время начал падать тополиный пух. Когда я уезжал из города, который по существующему законодательству определен мне родным, тогда, на мгновение отдавшись сентиментальному порыву, который, как я теперь понимаю, вовсе не был искренним, так как я с годами все больше и больше отдалялся и ненавидел его, а тогда я, вероятно, сделал то, что в таких случаях делали герои прочитанных мною книг, — поддавшись этому так называемому движению души, я внезапно метнулся в коридор и из окна вагона, тяжело катившегося по железнодорожному мосту над Объездной и Первомайской улицами, увидел этот город в нереальном снегопаде невесомого тополиного пуха, оседавшего замедленными вихрями в глубоких извилинах гальтских переулков. На многие годы это оставалось моим последним впечатлением о Гальте.
