Я прошел на кухню, умылся под краном, напился воды. Подошел к окну, открыл его. Навалившись на широкий подоконник, посмотрел вниз: там далеко был мощенный булыжником двор; на грядке, огороженной железной трубой, росло одинокое молодое деревце, на его обломанную ветку был надет граненый стакан. У входа в подвал лежала на боку деревянная приставная лестница, несколько круглых уличных плафонов молочного стекла, стоял стул. Из двери вышел мужчина, остановился, закурил. Еще двое подошли к нему; все вместе вошли в подвал.
Я отошел от окна, пересек кухню, прошел мимо ванной. Людмила забирала волосы с затылка через правое плечо вперед. Меня поразила ее классическая поза. Вошел в комнату, подошел к окну, раздвинул шторы и увидел над крышами далеко дымящийся пейзаж: крыши, крыши в ту сторону не поднималась ни одна колокольня над горизонтом — были трубы. Отошел, открыл дверь в башню, осторожно поставил ногу на деревянную ступеньку и замер на мгновение так. Держась за перила, поднялся по лестнице, увидел сквозь балюстраду точеные ножки стола. Поднялся еще. Комната была, как аквариум, наполнена светом, и резкая тень косым крестом пересекала выцветшую карту России. Я обошел вокруг стола, по пути передвинув томик Грина с севера на юг. Наклонился, чтобы поднять зонтик, упавший со стула на пол, поднял его. Выпрямился, сделал шаг, половица скрипнула под моей ногой. Я замер, словно испугался, что меня кто-нибудь услышит. Подошел к окну. Через крышу противоположного дома был виден двор. Во дворе, в двухэтажном флигеле, в одном из распахнутых окон второго этажа торчал полуголый пузатый бородач с негорящей трубкой в зубах; в глубине помещения за ним громоздились какие-то подрамники и планшеты — наверное, это была художественная мастерская. Напротив был еще один флигель, в котором, наверное, помещался гараж. Из открытых ворот гаража наполовину высовывался ослепительно-черный автомобиль. Кто-то в грязном голубом комбинезоне, раскинув ноги, лежал под ним неподвижно, как труп. Я поднял зонтик к плечу, прицелился, кашлянул, изображая выстрел.
Длинные ноги «трупа» дернулись — он вылез из-под машины, потянулся. Открыл капот, зарылся туда. Позади меня скрипнула половица. Я обернулся — Людмила с улыбкой смотрела на меня. Она подошла, стала рядом со мной, посмотрела туда: на «волгу», на гараж. Мне показалось какое-то напряженное выражение на ее лице. Может быть, она что-то изображала, подыгрывала мне.
Под обвалившейся штукатуркой крошился растрескавшийся от старости красный кирпич. Пузатый толстяк в окне все так же таращился на гараж.
Людмила повернулась и посмотрела на меня. На ней уже надето было пестрое платье, но волосы были еще темны. По оконному стеклу, спотыкаясь, перебиралась белая пушинка, появилась вторая. Я молча следил за ними.
— Где-то здесь тополя, — сказала Людмила.
Я кивнул.
Людмила положила руку мне на плечо, прислонилась. Я обнял ее рукой за талию. Стояли, смотрели. Небо было безоблачно, и дальние крыши были отчетливо видны до края земли. С окна сорвало пушинку, и ветер пробежал по стеклу.
Я заметил, что она говорит шепотом.
— Почему ты говоришь шепотом? — спросил я, но тоже очень тихо.
— Не знаю, — сказала она.
Шофер кончил возиться с машиной, куда-то исчез. Сейчас же появился из гаража в бежевых брюках клеш, в бейсбольной кепке. Сел за руль. «Волга» бесшумно выехала из гаража и остановилась. Некто в темном костюме с атташе-кейсом в руке, подошел к автомобилю, открыл заднюю дверцу, забрался внутрь. Машина тронулась с места и скрылась за следующим домом.
Мы подошли к столу, остановились над картой. Людмилина тень легла на карту наискосок. Я поднял глаза на Людмилу — она стояла на фоне дальних крыш, смотрела почти без улыбки.
— Зачем эта карта? — спросил я ее.
— Не знаю, — сказала она. — Лежит здесь.
Она посмотрела на карту.
— Мне нравится это название, — сказала она.
— Что?
— Раньше писали «Российская Империя», — сказала она. — Такой надписи я нигде больше не встречала.
— Да, — сказал я.
Людмила почему-то спросила меня, откуда я родом.
Я отодвинул серый томик и показал ей маленький кружочек на карте. Людмила подняла на меня глаза. Мне показалось, что она как будто удивлена.
— Ты когда-нибудь там бывала? — спросил я.
— Нет, — сказала она.
— Красивый город, — сказал я.
— Странно, мне казалось, что ты откуда-нибудь...
— Откуда?
— Из другого места, — сказала она.
— Почему не оттуда?
— Ты говорил, что ты не южанин — сказала она.
— Нет, — сказал я, — не южанин. Я не чувствую этот город своей родиной.
— Почему? — спросила Людмила.
Я вспомнил Каскадную Лестницу, Шопена, холодную, снежную зиму, необычную там...
— Не знаю, — сказал я. — В нем нет своей жизни. Вряд ли там можно чувствовать себя как дома. Это курорт... — все это была неправда.
— Ты давно там не был? — спросила Людмила.
— С тех пор, как уехал оттуда.
— А Прокофьев?
— И он.
— А ты не собираешься туда? — спросила она.
