Было три часа дня, когда я вернулся к себе. Не заходя в комнату, я подошел к телефону и набрал номер. Я попросил позвать Ольгу Вишнякову, но оказалось, что это она. Я назвался, и на этот раз она говорила со мной более приветливо. Я рассказал ей о визите к ее брату, и о том впечатлении, которое он на меня произвел. Я сказал, что, по его словам, кто-то бесплатно поставляет ему наркотик, и поинтересовался, есть ли у него враги.
— Может быть, это связано с какими-нибудь заказами? — Тогда не исключено, что кто-то хочет вывести его из строя.
Она сказала, что он зарабатывает себе на жизнь плакатами и, насколько ей известно, еле сводит концы с концами, так что вряд ли является для кого-нибудь опасным конкурентом. Я сказал, что не знаю этот мир, но мне кажется, что кто-то намеренно вредит ему. Я спросил ее также, не интересовался ли им кто-нибудь кроме меня. Она сказала, что в этом-то и причина, почему она встретила меня так неприветливо.
— Не было ни гроша, да вдруг алтын, — сказала она. — Вдруг один за другим появляются одинаковые коллекционеры, молодые, спортивные, располагающей внешности.
Приятно было услышать про располагающую внешность, но сейчас меня не это интересовало.
— Опишите других, — попросил я.
— Кроме вас был один, — сказала Ольга. — Вашего роста, в вашем костюме, ваш цвет волос. Больше ничего сказать не могу. Вы говорите правду, что брату ничего не грозит?
— Не с моей стороны, — сказал я. — И, насколько могу судить, не со стороны милиции, а остальное... Ну, то, что я вам сказал. Еще один вопрос, — сказал я. — Вы уверены, что до того, как уйти из дому, ваш брат курил гашиш?
— Во всяком случае, какую-то гадость.
— Он не кололся?
— О нет, точно нет, — и после некоторой паузы она сказала. — Наверное, это из-за меня.
— Бросьте, — сказал я. — Не занимайтесь самоедством. Это тот, первый. Я до него доберусь.
Уже повесив трубку, я подумал, что не спросил ее, когда к ней заходил тот, светло-серый, но решил, что пока это в принципе не так уж важно.
Я вышел на кухню, открыл кран, долго спускал воду, пока струя не стала достаточно холодной. За шумом воды едва услышал, как в прихожей звонит телефон. Снял трубку.
Это был Иверцев. Он сказал, что уже звонил, но не застал меня. Я сказал, что только что пришел и спросил его, есть ли какие-нибудь новости.
— Да. Мы опоздали, — сказал он своим спокойным, безразличным голосом.
— Что? — я произнес это очень тихо, потому что мне не хватило воздуха.
— Мы опоздали, — повторил Иверцев. — Он в больнице.
— Он жив? — спросил я.
— Да, конечно, — так же спокойно ответил Иверцев. — Он в психушке.
Я почувствовал мгновенное облегчение и слабость.
— Я разговаривал с его женой, — сказал Иверцев. — Не знаю, что там произошло. Ей было не до разговоров.
— Да, я понимаю, — сказал я. — А давно?
— Что давно? — спросил Иверцев.
— Давно он лег?
— Позавчера. Так я понял. Но я не уверен. То есть теперь уже...
«Точно, это в тот день, — подумал я. — Это неспроста. Это ловкий ход: ему ли стало горячо или кому-то другому, но в любом случае и ему тоже. И чего бы он не боялся, милиции или бандитов, но он сыграл точно. Хитер».
— А у вас ничего нового? — спросил Иверцев.
— Нет. Ничего.
— О Людмиле?
— Нет. Если что-нибудь узнаю, я вам сообщу. Значит, жена Тетерина больше вам ничего не сказала?
— Ничего больше. Она сразу повесила трубку. Очевидно, расстроилась, что Терю опять забрали в психушку.
Я подумал, что для расстройства у нее могли быть разные причины.
— Я был у Вишнякова, — сказал я. — Как вы думаете, он не может быть связан с какими-нибудь подделками или, может быть, с реставрацией — не знаю, что там бывает.
— Мне не нравятся такие вопросы, — ответил Иверцев.
— Мне самому не нравится их задавать, — сказал я, — но кто-то, похоже, тот самый тип, которого вчера убили, носит, то есть носил ему наркотики и притом совершенно бесплатно. Во всяком случае, он так говорит.
— Нет, — сказал Иверцев. — Эта работа имеет свою специфику. Можно знать что-то теоретически, но этого мало. Нужны особые навыки. Насколько я знаю, Вишняков этих навыков не имеет. Вряд ли кто-нибудь стал бы с этим к нему обращаться.
— А как еще можно использовать художника? — спросил я. — Я имею в виду: как еще преступник может его использовать?
Услышал недоуменный смешок Иверцева, молчание.
— Нет, — сказал он, — не представляю, — еще молчание. — А почему именно как художника? — спросил он. — Ведь кто-то может захотеть использовать его и в других целях.
Черт возьми! В самом деле. Ведь кто-то может захотеть использовать его в и других целях. Я, например...
Я поблагодарил Иверцева и положил трубку. Отпил из стакана глоток воды. Она все равно была теплой.
Я прошел в комнату, подошел к окну, присел на подоконник. В ясно видимом воздухе ангел по-прежнему плыл над пульсирующим пейзажем — мне было его не понять.
