— Прокофьев, — сказал я. — Он работал следователем, но вообще очень знающий правовед.
— Вы что, учились вместе?
— Да. В университете. Впрочем, и раньше. Вообще я знаю его с детства.
— Ну что ж, — сказал он. — Познакомьте нас, когда я вернусь. Но, вообще-то, я предпочел бы командировать на этот завод вас: вы знаете, насколько это тонкое и ответственное дело. Это видно по составленным вами документам. Мне кажется, никто не справится с этим лучше вас.
— Мы же договаривались, — сказал я.
— Нет-нет, — сказал он, — конечно, я не настаиваю. Но кто кроме вас отказался бы от поездки на Юг, да еще летом, когда здесь просто нечем дышать.
— На юг? — сказал я. — А куда именно?
— Гальт.
— О-о! — сказал я. — Такой город.
— Бывали? — спросил директор.
— Я там родился, — сказал я.
— Вы? — сказал директор. — Оттуда? Тогда кому же кроме вас?
Я вздохнул.
— Прокофьеву, — сказал я. — Он тоже оттуда. Мне, к сожалению, необходимо быть в Ленинграде. Я говорил вам: меня здесь держат личные дела.
— Ну что ж, — сказал директор. — Давайте вашего Прокофьева.
Он открыл ящик письменного стола и, достав оттуда небольшую черную папку, вложил в нее письмо.
— Возьмите, — он протянул мне конверт. — В министерстве не оценят вашего юмора. Ну, — сказал он, приподнимая стакан, — за наши успехи.
Я звякнул льдинками.
Рассеянные цветные пятна витража окрашивали сухую, белую в прошлом поверхность и исчезали на закруглении подоконника, появляясь внизу на кафельных плитках площадки. Вся лестничная клетка была наполнена солнечным светом, таким густым и материальным, что, казалось, никакие звуки в нем не могли быть слышны. В самом деле, на лестнице стояла полная, даже с улицы не нарушаемая тишина. Я нажал круглую кнопку на черной, старомодной коробке звонка и немного подождал. Здесь было не так накурено, как на площадке третьего этажа и немного чище. Кафельный пол был недавно вымыт, и на нем отчетливо выделялся белесоватый квадратик от выломанной плитки. Снова нажал кнопку и на этот раз подержал немного дольше. Опять подождал.
За дверью послышались шаги, как мне показалось, женские, и дверь без всяких предварительных вопросов открылась. Это, и правда, была женщина. Насколько я сейчас мог рассмотреть, хрупкая, изящная и, возможно, блондинка, но в коридоре было сумрачно и, войдя с ярко освещенной площадки, я не сразу разглядел ее лицо.
— Разве Евгений не говорил вам, чтобы вы спрашивали, прежде чем открыть дверь? — спросил я, стоя уже в коридоре.
Женщина отступила на шаг и протянула обе руки вперед, как бы защищаясь.
— Разве он не говорил вам этого? Ведь вы же не знаете, кто я, — сказал я, делая следующий шаг и закрывая за собой дверь. Я почему-то сразу понял, что она в квартире одна.
— Кто вы? — прошептала она. Я по-прежнему почти не видел ее, но в ее голосе мне послышались страх и удивление.
— Можно войти? — спросил я. Я еще не придумал, кто я.
— Входите. Я здесь одна.
Я не понял, что она хотела этим сказать.
Она пошла впереди меня, и на фоне светлого проема кухонной двери в конце коридора я смог оценить ее походку. Там она остановилась и, повернувшись, показала мне на другую дверь, в комнату. Я вошел, она вошла следом, но не стала закрывать дверь. Действительно, зачем?
— Можно мне сесть? — спросил я.
— Садитесь.
— Можно курить?
— Да. И мне тоже. Если можно.
Я протянул ей пачку, дал прикурить, закурил сам, сел, огляделся. Комната метров двадцати с двумя окнами — двумя картинами далеко дымящегося пейзажа: крыши, крыши... В ту сторону не поднималась ни одна колокольня над горизонтом — были трубы. Между окнами стоял рабочий, деревянный стол, с широкими полками под ним. На полках папки, на столе разноцветные баночки, керамическая ваза с кистями. Не было никакого «рабочего» беспорядка — все было аккуратно разложено и чисто. В правом от двери углу низкое, старинное кресло с истертой бархатной обивкой, по левой от двери стене широкая тахта, покрытая клетчатым пледом. Над тахтой и по противоположной стене на шнурках, привязанных к горизонтальным, закрепленным под потолком трубкам, были развешены картины: все одни и те же люди, очень гладко написанные и занимающиеся чем-то совершенно непонятным. Одна, стоявшая отдельно на мольберте, своим более конкретным сюжетом сильно отличалась от остальных, но сейчас я хотел воспользоваться отсутствием автора, чтобы поговорить с девушкой, которая сидела напротив меня на табурете и сосредоточенно курила. Мне показалось, что она растеряна и не знает, как ей себя со мной вести.
— Вам нужно Женю? — наконец спросила она.
— Может быть, — сказал я, — но я не уверен в этом. Может быть, вас.
Я последовательно увидел в ее глазах удивление, тревогу, а затем узнавание, смирение и обреченность. Так мне показалось.
— Я-то зачем вам нужна? — спросила она пустым голосом.
— Еще не знаю, — сказал я. — Может быть, что-нибудь прояснится из разговора.
— Вы же все знаете, — сказала она.
— Что «все»? — спросил я.
— Но вы же разговаривали с Женей, — сказала она.
Я ничего не сказал.
— Вы мне сказали, что я не должна открывать.
— Чего вы боитесь? — спросил я.
— Я не знаю. Где Женя?
