Вернулись. Людмила все еще укладывала свой чемодан. На всякий случай я еще раз заглянул на верхнюю полку стеллажа, где рядом с большой коленкоровой папкой стояла, точеная из дерева ваза. Там было много пыли, но вазу, очевидно, никто не переставлял. Я заглянул в нее, поставил на место и хотел спрыгнуть со стула, но покачнувшись, протянул руку к стеллажу и ухватился за папку. Мне удалось спрыгнуть, но папка, выскользнув из моей руки, раскрылась и упала на пол. Наклонившись я стал собирать рассыпавшиеся работы. Это были какие-то оформительские эскизы, обычная художественная халтура, но на одном из картонных планшетов, среди хорошо написанных заголовков, относящихся к жизни какой-то воинской части, были аккуратно расклеены черно-белые порнографические снимки.
Женщина, хрупкая блондинка, прильнула к мужчине голой грудью, раздавшейся на его груди. Светлые пряди, падая на ее лицо, закрывали улыбку, только глаза темнели из-под опущенных ресниц, и под лопатками пересекала спину отчетливо белая на загорелом теле полоса. Такой же яркой была белизна ее бедра, и эти полосы, повторяя каждый изгиб, рисовали рельеф обнаженного женского тела. Черный чулок обтягивал ногу так туго, что округлое согнутое колено проступало сквозь него более светлым пятном. Вообще дневной свет слишком ярко освещал эту сцену, и детали были видны очень резко: выступающие в этой позе загорелые лопатки женщины, мягкая ложбинка вдоль позвоночника и ямочка у локтя и тень между телами любовников. Лежавший навзничь мужчина откинул за голову руку и так замер.
Потеряв ощущение времени и пространства, я некоторое время стоял над рассыпавшимися планшетами. Потом наклонился и стал собирать их. Это были какие-то оформительские эскизы, обычная художественная халтура, но на одном из картонных листов, среди хорошо написанных заголовков, относящихся к жизни какой-то воинской части, были аккуратно расклеены эти черно-белые порнографические снимки.
Я обернулся и увидел совершенно изумленный, ничего не понимающий взгляд следователя.
— Что это? — громким шепотом спросил он.
Их было несколько, этих планшетов, и те из них, которые должны были рассказывать о повседневной лагерной жизни, были проиллюстрированы обычными снимками — солдаты в столовой или солдаты в библиотеке, — но там, где речь шла о боевых учениях, были вклеены эти самые карточки. Мы со следователем долго смотрели друг на друга. Мы оба ничего не понимали.
— Ладно, это, в конце концов, его дело что туда вклеивать, — сказал следователь. — Может быть, он так понимает боевые учения.
Я положил папку на место, снова спрыгнул со стула. Людмила бросила в чемодан пестрое, кажется, шелковое платье, черные чулки. Глянула на меня, покраснела, захлопнула чемодан.
— Все, — сказала она. Застегнула ремни.
Я взял с подоконника томик Грина с конвертом. Мы вышли, Людмила закрыла дверь на ключ на два оборота, постояла секунду, вздохнула, двинулась вниз. Я взял ее чемодан.
— Они вам ничего не сказали в милиции? — спросила она меня.
— Что они могли сказать? — ответил я. — У меня своя голова на плечах.
— Я боялась, что они обыщут меня, — сказала она так, чтобы не слышал следователь. — Боялась, что они обыщут мою сумочку.
— Что у вас там, пистолет? — спросил я, хотя знал, что они ее обыскали.
— Нет, это не мое. Так, случайно оказалась одна вещь. Это его, Жени.
— О чем вы там шепчетесь? — полушутя полусерьезно крикнул снизу следователь.
Людмила испуганно замолчала.
— Ну, так что у вас там? — спросил я.
— Да нет, ничего, — сказала она. — Просто я боюсь, не наговорили ли они чего-нибудь обо мне.
— Я ж говорю, у меня своя голова на плечах, — сказал я.
По пути следователь завез меня домой, и, когда я выходил из машины, Людмила как-то странно посмотрела на меня. Как-то заколебалась, как будто что-то хотела сказать, но ничего не сказала. Я попрощался, и машина, развернувшись, выехала со двора.
Рассеянные цветные пятна витража окрашивали сухую, белую в прошлом поверхность и исчезали на закруглении подоконника, появляясь внизу на кафельных плитках площадки. Вся лестничная клетка была наполнена солнечным светом, таким густым и материальным, что, казалось, никакие звуки в нем не могли быть слышны. В самом деле, на лестнице стояла полная, даже с улицы не нарушаемая тишина. Плавно взлетев на подоконник, я увидел, как мои светлые брюки окрасились в зеленый и розовый цвета и как будто удивился этому про себя. Моя рука протянулась вверх и пальцы ощутили сухую, пыльную крышку металлической коробки на стене. Зацепив кончиками пальцев ее край, открыл дверцу. Два скомканных изолированных на концах провода едва помещались, отделенные от клемм.
Я подумал: что, если бы Людмила поднялась сейчас по лестнице и увидела меня здесь? Здесь, стоящим на подоконнике и в таком положении... Она должна была скоро появиться, но, вероятно, воспользовалась бы лифтом, а я бы услышал, как она его вызывает.
