— Ничего не понимаю, — сказал он. — Какая Марина? Вы, собственно, куда звоните?
— Мне просто дали номер, — сказал я. — Людмила просила меня позвонить по этому номеру. Вот и все.
— А какой номер? — поинтересовался он.
Я назвал ему номер.
— Верно, — сказал он, — этот номер. Но вы что-то путаете.
— Ну как же, — сказал я. — Ведь это девятая линия, дом номер сорок четыре, квартира двадцать один?
— Во-первых, это шестая линия, начиная раздражаться, сказал абонент, — во-вторых, это не квартира, а фотоцех.
— Не вешайте трубку — это милиция, — быстро сказал я. — Я разговариваю с начальником цеха?
— Да.
— Скажите, пожалуйста, кто еще имеет доступ к вашему телефону?
— Ну, здесь кроме меня пять человек, — сказал тот, который назвался начальником. — Шесть человек, — поправился он.
— Кроме вас, — уточнил я.
— Да, кроме.
— Хорошо, — сказал я. — Они все могут пользоваться телефоном? У вас отдельный кабинет?
— Ну нет, — ответил он, — это не совсем кабинет.
— А сейчас там есть кто-нибудь поблизости? — спросил я и подумал, что должен был задать этот вопрос раньше.
Он секунду помолчал.
— Нет, — сказал он затем.
— А снять трубку может кто-нибудь кроме вас?
— Да, — сказал он. — Практически каждый может.
— Так, — сказал я. — К вам приедет наш сотрудник. Скажите ваше имя, отчество и номер дома, пожалуйста.
— Шестая линия двадцать один. Гиндин Сергей Вульфович.
— Хорошо. Спасибо, Сергей Вульфович. Пожалуйста, никому не говорите о нашем разговоре.
— Разумеется, — сказал он.
Я повесил трубку, вышел из будки.
— Черт возьми, — сказал я, — фотоцех.
«Интересно, годится ли такое место для подпольной лаборатории? — подумал я. — Дело у фотографа темное: наблюдать за ним может быть трудно...» Я с сожалением констатировал тот факт, что не знаю, как делаются наркотики.
Я заметил автомат с газированной водой. Желтенькая полоска с надписью «лимонный» слабо светилась. Долго полоскал стакан. Бросил монетку. Щелкнуло, но больше ничего не произошло. И кнопка возврата не сработала. Трахнул по ящику кулаком и пошел на трамвайную остановку.
Я вошел к следователю, когда он разговаривал по телефону. Не отрываясь, он кивнул мне на стул — я сел. Следователь некоторое время слушал, что ему говорили, потом, посмотрев на меня, сказал:
— Нет, этот акт у меня. С ним все в порядке. Но мне сейчас недостаточно одного акта. Я знаю, как они составляются.
Он немного послушал и ответил:
— Вы меня не поняли: я не хочу сказать о вашей работе ничего дурного — я говорю, что в данном случае этого недостаточно. Мне нужно, чтобы вы на него посмотрели.
Следователь поднял голову, посмотрел куда-то мимо меня, слушал нетерпеливо.
— Но попробовать вы можете? — сказал он. — Может быть, вспомните. Ну все. У вас же есть три колеса. Четыре? Еще лучше. Когда вы сможете? Хорошо. В полтретьего в морге. Ну все. До свиданья.
— Трудней всего договариваться со своими, — сказал он, положив трубку.
Он протянул мне сигареты, взял одну сам.
— Это насчет Полкового, — сказал он, кивнув на телефон. — Гаишник, который оформлял ему алиби. Хочу, чтобы он опознал его. Или не опознал.
— Я понял, — сказал я.
Следователь достал из кармана платок, вытер пот со лба. Взял из пепельницы дымящуюся сигарету, затянулся.
— Ну что ж, устроили вашу мадам, — сказал он. — Я поселил ее в «шестерке». В университетском общежитии. Знаете?
Я усмехнулся на это его «мадам».
— Знаю. На набережной. Но оно ведь, кажется, для иностранцев.
— Не только. Взял с нее подписку о невыезде.
— Хорошо. До нее там не доберутся?
— Никто не знает, — сказал следователь. — Да и там бдительный страж, бывший «сотрудник». Чужой не пройдет.
— Да, — вспомнил я. — Вы как-то вскользь упоминали какую-то женщину, живущую в Стокгольме. Откуда связь, не известно?
— Людмила Бьоррен, — сказал следователь. — Она бывшая советская гражданка, но ее здешние связи не прослеживаются. Тогда она еще не попала в поле зрения каких-нибудь органов. Позже на нее заведено уголовное дело, но по этой статье, она экстрадиции не подлежит.
— А что за дело? — спросил я.
— Статья шестьдесят четвертая.
— Измена Родине? — сказал я. — Это серьезно, хотя под нее можно подверстать что угодно.
— Разглашение государственной тайны.
— Ну, под это тоже можно подверстать что угодно. Точнее не знаете?
— Там, — следователь неопределенно махнул рукой в сторону окна. — Там знают. Там все знают, а для нас это по-прежнему тайна, — он засмеялся. — В общем, она вышла замуж. Возможно, фиктивно, но этого никто не знает, потому что Швеция, — следователь сделал какой-то неопределенный жест, — там свои нравы, знаете ли. Потом возник внутриведомственный скандал, потому что в деле оказался какой-то капитан КГБ, который, вроде бы, ей помогал, но это уже слухи.
— Серьезно, — сказал я.
— Уж куда серьезней, — сказал следователь. — Ну а теперь кое-что о Тетерине.
— Ну?
— Он знает Полкового, — сказал следователь. — То есть знал.
— Тогда попробуйте добраться до него. Может быть, узнав, что Полкового больше нет, он заговорит.
