Вдоль замазанных мелом витрин темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и девочка в клетчатом комбинезоне бросилась от него и, подпрыгнув, обхватила женщину тоненькими руками за шею и повисла на ней. Я прошел между ними и, повернувшись, — дальше мимо грязной витрины, по пути прочитав прочерченную пальцем на забеленном стекле надпись ТНОМЕР, и не сразу понял, что это слово РЕМОНТ, написанное с той стороны. Дойдя до угла, я повернул и зашагал по пустой асфальтированной ярко освещенной улице, где не было никакой тени кроме моей, а моя ползла из-под плавно шагающих ног, короткая, резкая и не меняющаяся. За домом начиналась высокая, штукатуренная, крашеная желтой краской стена, от которой сюда тоже не падало тени. Дойдя до калитки, я остановился и на мгновение замер, когда, приложив к ней ладонь, сквозь горячую, шероховатую кожицу краски почувствовал ее деревянную плоть, осторожно нажал и, наклонив голову, вошел в нее.
Я не услышал, как захлопнулась за мной прижатая ржавой пружиной калитка, и стоял среди неподвижных в застывшей траве солнечных пятен, прислушиваясь к незнакомому или забытому едва слышному стрекотанию, не пытаясь вспомнить, что это такое, а пытаясь вспомнить, что-то связанное с ним, или, может быть, что-то связанное с ощущением шероховатой сухой краски под ладонью; наблюдал замедленное движение обильно падающего пуха в широких неподвижных лучах.
Шагнул. Прошел под густой, нависшей кроной дикого дерева, раздвигая руками лучи. Мои шаги непрерывным влажным шорохом шуршали в густой траве. За деревьями, за кустами светлыми пятнами иногда мелькала стена. Там, за ней, где-то еще дальше, уже каким-то воспоминанием прошумел автомобиль. Здесь, передо мной встала стена высокой сухой травы. Вошел, провалился в ее плотные заросли, и пограничнику из его длинного маузера уже было не достать меня. Бесшумные стебли колебались над моей головой, а внизу, под ногами мягко уходила потрескавшаяся от прежней сырости земля. Они расходились передо мной, и ни звука не слышно было вокруг.
Маленькое кладбище, дорожка, ведущая к апсиде, и широкая лужайка справа от аллеи — все было покрыто чуть шевелящимся в жарком безветрии тополиным пухом. Шесть широких ступеней, огибавших полукруглую апсиду, спускались от нее в сад. За ровным рядом высоких деревьев стена трехэтажного дома соединялась с апсидой. Я посмотрел туда — и окна второго этажа ударили в меня, как тремя выстрелами, тремя ослепительными вспышками света. Я зажмурился. Я споткнулся и сделал несколько быстрых шагов вдоль железной ограды. Остановился. Шесть широких ступеней, полукругом огибавших апсиду, поднимались одна над другой; на верхней ступеньке, обняв руками покрытые пестрым платьем колени, сидела Людмила — все это проявилось, как негатив. Отсюда это трудно было увидеть, но мне показалась улыбка на ее лице.
Ступая по разлетающемуся из-под ног пуху, я подошел поближе, она сидела там, не двигаясь, с той же сходящей с лица улыбкой смотрела на меня. Было тихо. Тополиный пух лежал на ступенях апсиды. Я поднялся по ступеням и сел рядом с Людмилой. Краем глаза видел ее загорелый профиль, плечо, не видно было ее дыхания. Молчал — не нужно было ничего говорить, — смотрел перед собой на припорошенную пухом лужайку — там не осталось моих следов. Ничьих. За густым бурьяном заросли высокой травы, откуда я пришел. Почувствовал едва уловимое движение Людмилы рядом с собой.
— Ты откуда? — одними губами спросила Людмила, но я услышал ее.
Не сразу ответил, подумал.
— Был у следователя, — потом сказал я.
— Что у него? — спросила Людмила, но я подумал, что для нее это не имеет значения.
— Так, поговорили, — сказал я. — Ничего нового.
— А та девушка? — спросила она.
— С ней все в порядке.
— Почему ее забрали? — спросила Людмила.
— Кто-то позвонил в милицию, — сказал я. — Она жила у Торопова. Она видела людей, которые его похитили. Наверное, киднэпперы боялись, что она может их опознать.
— А кто она?
Я пожал плечами.
— Откуда ты ее знаешь?
— Стешин, Торопов, все это... Я ищу кого-нибудь, кто мог бы мне помочь. Ты же не хочешь...
Людмила не ответила. Смотрела перед собой, молчала.
— Я помогу тебе, — подавив вздох, сказала она.
— Помоги мне.
— Я обещала, — сказала она. — Завтра ты будешь у меня?
— Сегодня, если позволишь.
Она повернулась ко мне лицом; подняла на меня глаза; долго смотрела на меня.
— Завтра я расскажу тебе все.
— Почему завтра? — спросил я. — Почему не сейчас?
— Завтра, — сказала Людмила. — будет Прокофьев.
— Причем здесь Прокофьев? — сказал я.
— Разве он не говорил тебе, что это его дело?
— Это мое дело, — сказал я.
— Да, — сказала Людмила, — это твое дело.
Где-то далеко застрекотал движок и сейчас же заглох, и от этого стало еще тише здесь, в саду. Медленно падал пух.
