В самом деле, что с того, что следователь разрушил алиби Полкового. Отсутствие алиби не доказывало вины покойного, а тем более невиновности Шарлая, который продолжал отбывать наказание в колонии строгого режима где-то под Пермью.
Следователь посмотрел на часы и сказал:
— Полпервого. Займемся фотоцехом.
Шарашка помещалась во дворе, и снаружи не было никакой таблички, чтобы отыскать ее, но следователь все выяснил заранее. Мы въехали в небольшой, глухой и даже в это время сыроватый, во всяком случае, замшелый дворик и остановились, заслонив машиной ряд глядящих из-под земли полуокон — штук пять-шесть. Обойдя флигель, прилепившийся к высокому брандмауэру капитального дома, мы подошли к нему с торца, где под ржавым навесом несколько бетонных ступенек вели вниз к приоткрытой металлической, крашенной серой краской двери, на которой мелом было написано «фотоцех». Спустились по ступенькам. Следователь потянул на себя дверь — вошли и стали оглядываться в полумраке.
Небольшая приемная с двумя столами и деревянным, некрашеным ящиком картотеки. На одном из столов стоял серый телефонный аппарат. Было еще три четыре металлических с дерматиновыми сиденьями стула. Больше ничего и никого не было. Узкий и довольно длинный коридор прямо напротив входной двери выходил куда-то в освещенное электрическим светом помещение, но и по своей длине он немного освещался слабым светом из забранных сетками окон, два из которых были заслонены нашей «волгой». Открывшаяся в коридоре дверь на мгновение заслонила от нас желтоватый прямоугольник в его конце, а когда закрылась, оттуда выбежал к нам маленький, круглый человечек и, остановившись, вопросительно посмотрел на нас. Ему было лет сорок пять, одутловатое лицо было красным от жары и полноты, и толстый живот под белой, нейлоновой рубашкой переливался через пояс блестящих, темно-красных брюк. Над ушами еще сохранились пушистые, неопределенного цвета волосы.
Следователь вынул из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл, показал ему.
— Вы Сергей Вульфович?
— Я, — быстро ответил толстячок и впился в следователя маленькими, светлыми глазками.
— Нужно с вами поговорить, Сергей Вульфович, — сказал следователь. — Некоторые вопросы. Думаю, вас это никак не касается, но, может быть, кто-нибудь из ваших сотрудников.
— Мои подчиненные, в целом, честные парни, — решительно возразил начальник цеха. — Честные парни и одна девушка, тоже очень порядочная.
— Никто не говорит, что они нечестные парни, — сказал следователь, — но может быть, кто-нибудь из них что-нибудь знает. Потом, возможно, мне придется поговорить с кем-нибудь из них, но сначала хотел бы с вами как с начальником цеха. Присядем?
— A-а, да-да, извините, прошу, — начальник обежал один из столов и сократился в размере — сел.
Мы тоже взяли стулья и сели.
— Ваш цех относится к Художественному Фонду, Сергей Вульфович? — спросил следователь. — Так?
— Да, так, — сказал начальник. — Мы им подчиняемся.
— И заказы вы получаете из фонда. То есть непосредственных связей с заказчиками не имеете. Правильно?
— В основном, так, — сказал Гиндин. — В основном из комбината. Но бывает, что к нам напрямую обращается какое-нибудь предприятие. Ну, если им нужны только фотоработы. Тогда высылаем фотографа, знакомимся с объемом работ. Но договор все равно оформляется через комбинат.
— Скажите, комбинат выполняет заказы только ленинградских предприятий или из других городов тоже?
— Да нет, по всему Союзу. Но к нам непосредственно из других городов не обращаются.
— Но вообще вам приходится выполнять заказы из других городов?
— Только, если приходит из комбината. Но в командировки мы никого не посылаем — у нас и так хватает работы.
— Для Гальта вам ничего не случалось делать?
— Этого я не знаю, — сказал Гиндин. — Если делали, то какую-нибудь вспомогательную работу. Это надо спрашивать в комбинате.
— Значит, вы связаны с художниками? — спросил я.
Гиндин повернулся ко мне. Мне показалось, что он волнуется.
— Иногда заходят, — сказал он, — чтобы объяснить, что надо сделать.
— В лабораторию заходят? — спросил следователь.
— Ну, бывает. Они же с фотографами работают.
— Хорошо, — сказал следователь. Он достал из внутреннего кармана пачку фотоснимков, перебрал их. — Скажите, вы не знаете этого человека? — он положил на стол фотокарточку какого-то мужчины. Его лицо показалось мне знакомым. Как будто я уже где-то видел его, но на этом снимке он был наголо обрит, и я не мог вспомнить, а вернее всего все-таки не знал.
— Нет, — сказал наконец Гиндин, — не припомню.
— Так. А эту девушку?
Мне было странно увидеть здесь, на столе фотокарточку Людмилы. Плохую фотокарточку. Она как будто была снята через проволочную сетку или переснята с какого-нибудь очень мелкого газетного или журнального снимка и сильно увеличена, потому что на ней отчетливо читался крупный полиграфический растр. Или это все-таки была сетка? Такая, какими огораживают теннисные корты и волейбольные площадки.
— Нет, — сказал Гиндин. — Кто она?
— А этого?
Нет, Полкового Гиндин тоже не знал. Следователь сложил снимки, убрал их в карман.
