— Ну хорошо, — сказал он. — А вы не могли бы показать нам фотолабораторию?
— Э-э... Хорошо, конечно, можно. Но вы что? Что-нибудь подозреваете? Я ручаюсь... А в чем, собственно, дело? — вдруг возмутился он.
Следователь улыбнулся.
— Да нет, это просто просьба, — сказал он, вставая. — Я только хотел бы посмотреть, как это выглядит. Ну, например, есть ли какая-нибудь возможность — чисто теоретическая, разумеется, — принести что-нибудь сюда и оставить, чтобы кто-нибудь другой забрал. И что, скажем, в этом случае вызовет подозрение, а что не вызовет. Ну, хочу представить себе некоторые возможности.
— Ну пожалуйста, — сказал толстяк и, вскочив, побежал впереди нас. — Только вам придется подождать — я должен спрятать фотобумагу. Хотя, — он, схватившись за дверь, остановился. — Чтобы вы не думали, войдем вместе. Но предупреждаю — там красный свет.
Не знаю, зачем ему понадобилось об этом предупреждать. Мы и так это увидели, когда, откинув находившуюся за дверью душную черную портьеру, он пропустил нас в лабораторию. Гиндин свернул в рулон отблескивавшие красным светом огромные листы и старательно завернул их в черную бумагу. Рулон положил на нижнюю доску стола. После этого он подошел к двери и повернул выключатель. Поморгали и зажглись голубоватые, ребристые рефлекторы на потолке. Помещение, в общем-то, не представляло особенного интереса: оклеенные черной светозащитной бумагой, кое-где подернутые плесенью стены; два длинных и широких, высоких, по грудь, стола с дополнительными полками внизу имели еще встроенные пластмассовые корыта для растворов, рядом с корытами стояли громоздкие увеличители и еще какие-то электрические приборы; был там непонятный мне агрегат, напоминавший хирургическую лампу и еще какой-то агрегат стоял у двери, это был электрифицированный ящик для контактной печати; над столами кое-где по стенам были полочки с лежавшими на них маленькими пачками фотобумаги, с коробочками и баночками темного стекла — наверное, в них были какие-то химикалии.
— Ну вот, все, — обиженно сказал начальник цеха. — как видите, ничего интересного.
Я заглянул в одно из корыт — там плавали длинные, узкие лоскуты проявленной фотобумаги: какие-то пробные отпечатки, которые он, видимо, только что делал. Следователь, ничего не говоря, равнодушно оглядывал полочки по стенам. Подошел, потрогал пальцем баночку с каким-то реактивом.
— Скажите, пожалуйста, Сергей Вульфович, химикалии фотографам отпускаете вы?
— Да, — сказал Гиндин. — У меня кладовочка. Вам показать?
— Да, посмотрим, — неуверенно сказал следователь. — А эти реактивы у вас строго учитываются?
— Да как строго, — усмехнулся Гиндин. — Учитываются, но не до грамма же... Если вы имеете в виду левую работу, то этого нет. И кроме того эти реактивы не дефицит — их всегда можно достать, если бы делать хоть и левую работу.
— Нет, я не имею в виду левую работу, — сказал следователь, — я вообще пока ничего не имею в виду. Просто смотрю, что и как. А что, если бы здесь одна баночка пропала, вы бы, наверное, и не заметили?
Гиндин дернул кругленькими плечиками, фыркнул:
— Одна баночка? Конечно, не заметил бы — она копейки стоит.
— Ну, а если бы появилась, то, наверное, тоже?
— Ну конечно. Я бы просто не обратил внимания.
— Хм... — сказал следователь. — Давайте посмотрим остальные помещения.
Гиндин открыл дверь в следующую комнату. Там при красном свете над двумя столами трудились двое — оба что-то проявляли. Мы не стали им мешать — пошли в третью комнату, потоптались там. Можно было понюхать каждую банку, заглянуть в каждую пачку бумаги, но какой в этом был смысл — мы не знали даже, что мы ищем и зачем. Прошли в съемочное ателье. Это была большая комната с множеством осветительной аппаратуры, висящей и стоящей на разных треногах и штативах. В одном углу был очень низкий стол с натюрмортом из стиральных порошков, в другом — какой-то станок из блестящих металлических валов и барабана, обтянутого холстом. Мы повертели головами во все стороны, пожали плечами и пошли к выходу.
— Это у вас что, глянцеватель? — спросил следователь, по пути приостановившись у станка.
— Да, глянцеватель, — сказал Гиндин, — АПСО.
Он включил рубильник, и валы стали тяжело и медленно вращаться, прокатывая между собой широкую полотняную ленту с барабана, и вдруг оттуда, из узкой щели, вместе с холстом выехала и упала на подставку блестящая, свеженькая фотокарточка. За ней — вторая, потом третья, потом еще несколько штук.
Женщина, хрупкая блондинка. Тонкое под голубым (наверное, голубым) беретом лицо... Тонкое с выражением сострадания лицо в сочетании с бесстыдной откровенностью поз. Это были порнографические снимки, те самые, которые мы недавно видели на тороповских планшетах.
Сергей Вульфович Гиндин стоял рядом с нами и, наклонив большую, облысевшую голову, смотрел как одна за другой эти глянцевые, черно-белые карточки падают на лоток.
— Что это? — с удивлением спросил он. — Я этого не делал.
Следователь некоторое время что-то соображал.
— Наверное, кто-то из честных парней, — сказал он. — Я хотел бы побеседовать с ними.
