Утром, когда солнце покрывает светлыми пятнами узкие тротуары уходящей вниз улочки и дрожит на распущенных волосах хрупкой блондинки, она появлялась на пороге, не закрыв за собой одностворчатую, многофиленчатую дверь, потому что там еще оставался, глядевший ей вслед высокий мужчина с интеллигентным, но, пожалуй, несколько жестким лицом, спускалась по нескольким ступенькам на мощеную кирпичом дорожку, направляясь к калитке в невысоком, ажурном, металлическом заборе. Выйдя за калитку, она оборачивалась, чтобы, подняв руку, махнуть на прощанье или поправить светло-серый берет или просто коснуться волос. На площади, у старинного вокзала она появлялась с небольшой сумочкой из светлой замши в руке, затянутой в тонкую серую перчатку — сумочки не было, когда она появилась на пороге и тогда, когда она обернулась, чтобы коснуться волос.
Женщина была молода, красива и элегантна. На ней был светло-серый, английского покроя костюм и такого же цвета, сдвинутый вправо берет над загорелым лицом и волосами цвета спелой пшеницы, которых из-за слишком яркого солнца местами не было видно. На стройных, обтянутых прозрачными чулками ногах уличные замшевые туфли. Мужчины оглядывались на нее, ее же покрытое ровным загаром лицо оставалось сосредоточенным и отрешенным.
Это лицо с чуть втянутыми щеками, с темными ресницами раскрытых спокойно-задумчивых глаз, с бледными на загорелом лице губами было несколько раз сфотографировано в уличной толпе: на бульваре с небольшими особняками в стиле «модерн», скрывающимися за рядом тополей; в перспективе огибающей подножье холма и исчезающей за ним улицы, где над крышами сувенирных лавочек проходила открытая галерея, и на площади у старинного вокзала. Только лицо — ничего больше не было видно в толпе, — но глаза идущих в том же направлении или оглядывающихся мужчин были обращены к ней.
Потом она поднималась по лестнице большого доходного дома начала этого века мимо широких и высоких окон в скандинавском стиле с остатками витражей. И когда она поднималась, в глаза бросились черные чулки на безупречно стройных ногах. Костюм при этом был тот же, светло-серый английского покроя, и тот же берет едва держался на светлых волосах. На лестнице ее снова сфотографировали, и хотя на снимке, сделанном в три четверти сзади, ее лица почти не было видно, это несомненно была та же самая женщина.
Обстановка комнаты была достаточно безликой: голубоватые обои, пара пуфиков, пара глубоких кресел у одной стены, журнальный столик и диван, который потом, уже в третьем кадре был без подушек. Но корешки на книжных полках нарушали общий гостиничный тон. Были еще какие-то картинки на стене, кажется, акварели, но их было трудно рассмотреть. Шторы были раздвинуты, и за окном видна была часть городского пейзажа — всё одни крыши.
Здесь на журнальный столик была поставлена как реквизит зеленоватая бутылка, два бокала, наполненных на одну треть, хрустальная ваза с какими-то фруктами и виноградом.
Мужчина, принимавший здесь женщину (а может быть, это она его принимала) был довольно высокого роста, светлый шатен с достаточно интеллигентным, хотя и несколько жестким лицом и серыми глазами. Он был похож на репортера или на частного детектива, или на киноактера на эту роль.
Они сидели на диване, повернувшись друг к другу, но на таком расстоянии, что между ними мог бы поместиться еще один человек. Они спокойно и, кажется, дружелюбно беседовали, но слова, которые они говорили, остались неизвестны: возможно, что женщина говорила на другом языке, может быть, на французском.
Потом на ней уже не было английского костюма и даже нижней рубашки не оказалось под ним, только узкий черный лифчик сдерживал восходящую над ним грудь, но серый берет по-прежнему был на ней. С бокалом в руке она стояла над лежащим поперек дивана мужчиной и со своей странной улыбкой что-то говорила ему. Ее губы были бледны на покрытом ровным, гладким загаром лице, а щеки слегка втянуты, и это придавало неуловимую, интригующую тонкость ее лицу.
И дальше, когда она держала раскрытую книгу в руке и все с той же непонятной улыбкой, глядя на мужчину и показывая на цветную иллюстрацию или какой-то фотоснимок, вложенный между страниц, опять что-то говорила ему, и на ней оставалась только серая юбка над черными чулками, ее сдвинутый набок серый берет все равно оставался на ней.
