Я откинулся на стуле и развел руками, когда, обернувшись, он оказался Прокофьевым. Прокофьев покачал головой и усмехнулся так, как будто уличил меня в каком-то мошенничестве. Он помахал мне рукой, чтобы не кричать через головы сидящих за столами мужчин и женщин, и отвернулся к буфетчице, которая появилась в это время в дверях за стойкой. Прокофьев показал пальцем на бутылку светлого рома на полке, на уровне ее головы. Она посмотрела, скривилась — не понимала, как можно пить эту гадость. Отмерила мензуркой в два стакана, грамм, как я понял, по сто. Прокофьев еще что-то говорил буфетчице, но в общем шуме я не слышал его голоса. Буфетчица отрицательно покачала головой, засмеялась. Прокофьев с двумя стаканами подошел к столу, поставил, отодвинул стул и сел.
— Деревня, — сказал Прокофьев. — Удивилась, когда я попросил немножко льда.
— Нет у них? — спросил я.
— Откуда? Я и не рассчитывал. Ладно, — Прокофьев поднял стакан. — Море, ветер, алые паруса, хрупкие блондинки, — он сказал это весело, но в глазах у него было немного грусти. — В принципе, не так уж и плохо там, в южных морях.
— Если б не детство, — сказал я.
Ром был теплый. Его это не портило, но в такую жару было бы лучше со льдом. За окном на детской площадке, двое из одного стакана по очереди пили портвейн, жизнь их была бесхитростна и проста.
— О чем ты задумался? — спросил Прокофьев.
Я сказал ему, что жизнь тех бесхитростна и проста.
Прокофьев сказал, что заходил ко мне, вернее, взбирался и после такого подъема был сильно разочарован, но, видимо, есть справедливость на свете. У него не было ко мне никакого конкретного дела, просто так, захотелось увидеть. Я сказал, что и мне, наверное, тоже, но как-то не подумал об этом, а вообще, я собирался к хрупкой блондинке, той самой, с морем, ветром и алыми парусами, но что, может быть, нам отправиться к ней вместе?
— Была у меня одна хрупкая блондинка, — Прокофьев как-то сумрачно усмехнулся. — Она меня не поняла, — знакомым с детства движением он откинул со лба русую прядь, отпил из стакана, прищурился. Что-то было во всем этом новое, я не мог понять, что.
— Нас не поняла, — сказал я, — а может быть мы ее.
— Ты имеешь в виду ту, в голубом берете? — спросил Прокофьев.
— Кого же еще?
Прокофьев помолчал, поводил пальцем по краю стакана.
— Еду в Гальт, — сказал он.
Я просунул сквозь решетку окурок, бросил его. Подумал, сказать ли Прокофьеву...
— Она вчера дала мне пощечину, — сказал я. — Из-за Алых Парусов. Или не из-за Алых парусов, в общем, из-за царя Кандавла, — сказал я.
— Кто это?
Я рассказал ему миф.
— Не знаю, — сказал Прокофьев. — Может быть, царь Кандавл и оруженосец — одно и то же лицо. Я думаю, не важно, что тут до и что после? Просто блондинка знала, где ей оскорбиться.
Знала, где оскорбиться. Конечно. Это была фальшивая пощечина, неискренняя, она не была порывом оскорбленной невинности: Ассоль не была оскорблена. Эта пощечина была для нее просто долгом, всего лишь данью приличиям, потому что эта невинность прекрасно знает, что почем. И знает, что там, где речь идет об измене вообще, разговор не о том, что до и что после, а о возможности для нее. Здесь она сочла нужным обидеться — я это понимал. Конечно, это была не очень удачная шутка, но реакция была преждевременной, и она это понимает и понимает, что это понимаю и я. Во всяком случае, я должен не позволить ей впасть в меланхолию, иначе так и пойдет, и оно уведет меня в сторону, черт знает куда.
— Однако, интересный феномен, — сказал Прокофьев. — Человек не верит своим глазам.
Мы вышли на Средний Проспект. В этот час дня было шумно, и все спешили так, как будто дома их действительно что-то ждало. Одни мы с Прокофьевым неторопливо шли по проспекту, выпуская дым в ошалевшие лица прохожих и плавно беседуя.
— Кто она, твоя блондинка? — спросил Прокофьев.
— Не знаю, — сказал я. — Она любит русский язык.
— Конечно, — сказал Прокофьев. — Они все учатся в университете. Все там, на филологическом. Им нравится сокращение: оно непристойно звучит по-английски.
— Она сказала бы, что для тебя нет ничего святого.
— Да, — сказал Прокофьев. — Они любят, когда есть что-нибудь святое. Они любят, когда у тебя есть что-нибудь святое, они любят ловить тебя на высоких чувствах. А сами они что угодно обратят в святыню, даже непристойность, даже порнографический журнал.
Я подумал, не мы ли обратили его в святыню, но ничего не сказал. Я подумал, что надо позвонить Людмиле, чтобы предупредить, что приду не один. В телефонной будке на этой стороне была оторвана трубка. Здесь, у перекрестка, остановился трамвай и загородил нам дорогу.
— У нее сегодня по сценарию грусть, — сказал Прокофьев, — а ты хочешь подсунуть ей новое знакомство. Ты хочешь навязать ей роль гостеприимной хозяйки. Я правильно понял?
Я улыбнулся.
— Потом все равно будет меланхолия.
— Может быть, нет.
— Послушай, а зачем тебе все это надо? — спросил Прокофьев.
— Может быть, я что-нибудь узнаю, — сказал я.
Я подумал, что ничего не узнаю.
