Мы остановились у церкви Святой Екатерины, на остановке. Где-то над нами, высоко, каменный ангел попирал ногами ржавую сферу. Я не видел его, но знал, что руки его пусты.
— Ты хочешь что-то услышать? — спросил Прокофьев.
— Может быть, услышать, — сказал я, но я не уверен, что он правильно понял меня.
— Ты хочешь услышать слова?
— Слова, — повторил я.
— Услышать ложь?
— Может быть, ложь.
— Послушай, — сказал Прокофьев. — Ты хочешь откровенности от нее? Ты ее не добьешься, если это то, о чем ты мне говорил. Ее ложь не будет ложью по существу, но и не будет правдой, потому, что правда не в ее интересах, и, утверждая, она будет опровергать. Это ты будешь откровенен с ней, а не она с тобой. Смотри, как бы она не сделала из тебя человека.
— Она не сделает из меня человека, — сказал я.
— Не сделает?
— Нет.
— Почему ты в этом уверен? — спросил Прокофьев.
— Потому, что я уже слышал ложь. Слышал слова.
— И теперь ты снова хочешь услышать их?
— Да.
— Как доказательство?
— Да.
— Но зачем? Ведь ты больше не поверишь в нее. В эту ложь.
— Я никогда не верил.
— Но ты всегда любил ее.
— Это правда.
— Смотри, я хотел предостеречь тебя от неосторожного шага.
— Да. Я все это знаю.
— Какая жара, — сказал Прокофьев.
На площади, не доходя до переулка, в гастрономе я взял две бутылки белого венгерского вина и так, неся их в руках, мы с Прокофьевым прошли оживленным в этот час тупиком во двор и в лифте поднялись на шестой этаж. Дверь отворилась, и я встретил грустный, совершенно убитый взгляд Людмилы. Она сделала быстрое движение ко мне и внезапно запнулась. Она увидела стоящего чуть в стороне Прокофьева. Растерянно смотрела то на него, то на меня, будто выбирала.
Я извинился за то, что без предупреждения привел друга. Я сказал, что в автомате была оторвана трубка, а потом по пути уже ничего не попалось.
— Нет, прекрасно, я очень рада.
Я взял ее руку, поднес к губам, сделал вид, что целую. Когда выпрямился, ее глаза больше не были грустными, были любезными. Прокофьев поклонился, поздоровался.
Людмила пропустила нас, и мы прошли по коридору в ее комнату впереди нее. Вошли. Перед диваном, на низеньком столике стояла стеклянная ваза с фруктами и виноградом, два бокала и зеленоватая бутылка такого же, как мы только что купили, вина. Прокофьев остановился посреди комнаты. Он обернулся. Он посмотрел на меня и чуть насмешливо улыбнулся. Я не понял, почему. Людмила подошла и встала между нами.
— Знакомьтесь, — сказал я Людмиле, — Прокофьев.
Людмила посмотрела на меня, на Прокофьева, как будто сравнивала. Она улыбнулась.
— Мы знакомы.
— Вот как.
— Да, — сказал Прокофьев, — знакомы, — он тоже улыбнулся. — Это было такое романтическое место, — сказал он.
— Правда, — сказала Людмила. — Чудесный сад, о котором под звуки арфы говорят песни? Воздушная стена окружает его со всех сторон, деревья в цвету, почва напоена благоуханием. Тинтагель.
— Тинтагель? — сказал я.
— Кладбище, — сказал Прокофьев.
— Да, но мы виделись с вами и раньше, — сказала Людмила. Она стояла между нами и не знала, куда ей повести ресницами. Повела туда и сюда и остановилась на мне. — Но вы меня не узнали.
Я подумал: кому из нас она это говорит? Я засмеялся. Людмила, наверное, уничтожила бы меня взглядом, но сегодня это было нельзя. Тем не менее я решил не накалять обстановку. Я вручил ей бутылки и сказал, что неплохо бы поставить их в холодильник. Кажется, ее это обрадовало. Она взяла их и быстро вышла из комнаты. Вернулась с третьим бокалом. Ей было неудобно за этот бокал, а может быть, за первые два. Конечно, я должен был предупредить. Жестом я указал Прокофьеву на диван. Он обошел столик и сел. Я принес от окна старомодный плюшевый пуфик и, пропустив его между ног, сел. Людмила присела на диван, справа от столика и осторожно расправила на коленях легкое, пестрое платье. Я снял с горлышка цветную фольгу и штопором откупорил бутылку. Налил в бокалы.
— За наше общее знакомство! — сказал я и поднял свой бокал.
Пригубили. Поставили бокалы. Прокофьев достал из кармана сигареты, посмотрел на Людмилу. Она вежливо улыбнулась, кивнула. Несколько секунд длилась неловкая тишина. Я ничего не говорил, ждал, пока кто-нибудь что-нибудь скажет. Людмила открутила виноградинку и положила ее в рот. Она подняла на меня глаза, кивнула на вазу с фруктами.
— Ешьте фрукты, — сказала она неуверенным голосом. — Отчего вы не едите?
Я оторвал одну ягодку и проглотил ее. Прокофьев отпил вина и подмигнул мне. Людмила выжидательно смотрела на меня. Мне стало немного не по себе. Я подумал, что, в общем-то, не затем привел Прокофьева, чтобы испортить Людмиле игру. Это он так решил, хотя мне и в самом деле не хотелось давать ей возможность объяснить ее вчерашний порыв. Сейчас, пожалуй, лучше было бы кому-то что-то сказать. Я спросил Людмилу о Тинтагеле.
— Это волшебный замок, — сказала она. — Волшебный замок с воздушной стеной. Там сад.
