— О, приносите! — обрадовалась Людмила, не обратив внимания на «Ассоль». Потом улыбнулась и спросила. — Только я вас тогда... не перепутаю?
Прокофьев неопределенно качнул головой.
— Я должен идти, — сказал он.
Он подошел к окну, постоял. Снизу, из переулка донесся какой-то шум, отдаленные крики, звук автомобиля. Все стихло.
— Может быть, и нам прогуляться? — предложил я Людмиле.
Она как будто с облегчением согласилась.
Мы вышли в коридор. Людмила не заперла дверь своей комнаты. Прошли полутемным коридором мимо двух наглухо закрытых дверей, я подумал, что ей одной должно быть не очень уютно здесь, в этой пустой и гулкой квартире. Людмила захлопнула наружную дверь, не стала ее запирать. На секунду остановились. Неожиданно она взяла меня за локоть и крепко сжала его. Я посмотрел на нее: ее брови были жалобно вздернуты, губы дрожали.
«Что ж, это вполне может быть, — подумал я, — тем более, если она его знала».
В кафельном полу, у окна, недоставало одной плитки. Блестящий ботинок Прокофьева наступил на этот квадратик. Мы стали спускаться по лестнице.
Мы расстались на площади, где в этот момент красный трамвай, громыхая, заканчивал круг. Прокофьев пожал мне руку и в его прищуренных глазах на мгновение мелькнула не то чтоб насмешка, однако легкая ирония, неуловимая, едва заметная, — но я его понял. С глухим стуком разошлись тяжелые створки, и Прокофьев щегольским, упругим движением взлетел, чуть коснувшись ступеньки, сверкнул зубами, и створки столкнулись. Несколько секунд я смотрел вслед трамваю.
— Вы очень его любите? — спросила Людмила, когда мы, повернувшись, пошли через площадь назад. В ее тоне мне показалась насмешка.
Я промолчал. Меня с ним слишком многое связывало и я не хотел это с ней обсуждать. Я сказал только, что мы с ним вместе учились. Потом добавил, что и в школе тоже.
— Детство, — сказала Людмила.
— Детство, — сказал я, — хотя это не то, что я люблю.
— А как же он? — спросила Людмила. — Это ведь тоже детство, с вашими первыми, самыми яркими впечатлениями. Ведь оттуда...
— Нет, — оборвал я ее. — В моем детстве Прокофьев — то же, что и я. Так что просто можно считать нас одним человеком.
— Правда. Мне тоже так показалось, — сказала Людмила. — Вы были, — она на секунду задумалась. — Вы были, как одна карта, — неожиданно сказала она.
— Как? — сравнение меня удивило.
— Ну... Я не знаю, — сказала она. — Вы как-то странно уравновешивали друг друга. Может быть даже, как два врага.
— Врага? — это меня поразило.
— Нет, конечно, — согласилась она. — Скорее, вы менялись ролями. Как будто каждый раз один говорил за другого. И противоположное своему. Как будто вы улыбались друг за друга и двигались, а я была одна против двоих.
— Почему против?
Она не ответила, взяла меня под руку. Мы вошли во двор, в садик, сели на решетчатую скамейку. Я закурил. Никого не было в скверике. Медленно наступали сумерки.
— Девять часов, — сказала Людмила.
— Да, — сказал я, — раньше стало темнеть.
— Лето на убыль.
Две невыразительные мужские фигуры со стороны ворот приблизились к решетке, остановились у нее. Огонек спички бросил бледный отсвет на лицо одного из них, но почти не осветил его. Там затлело пятнышко сигареты. Ничто не привлекало моего внимания.
— Карта, — подумал я, — дама... Почему мы враги?
— Он циник, — грустно сказала Людмила.
Я повернул голову.
— Кто, Прокофьев? Да, — сказал я, — но не антипод, — я вздохнул, — потому что я тоже циник.
— Может быть, — сказала Людмила, — но есть вещи, над которыми вы бы не стали смеяться.
— Есть вещи, над которыми я стал бы плакать, — сказал я, — но сегодня я доверил это Прокофьеву.
— Вы тогда сказали Кандавл, — сказала Людмила. — Почему вы назвали Марка Кандавлом?
— Я ошибся, — сказал я. — Я потом поправился. Я хотел назвать Кандавлом Тристана.
— А потом Прокофьев дал эту необычную трактовку сюжету. Значит это ваша трактовка?
— Наша, — сказал я.
— Ну хорошо, ваша, но почему? Почему, — спросила она, — вы так извращенно трактуете этот сюжет?
— Поймите, вы, девочка, — чуть не крикнул я. — Он хотел овладеть ей через Марка. Хотел дать ей плоть. Без этого ее бы не было для него.
Людмила задумалась. Я прикурил и раскрошил обгоревшую спичку в руке. Достал платок и вытер пальцы. За решеткой к двум стоящим фигурам присоединилась третья, какая-то женщина.
— Эта женщина, — тихо спросила Людмила. — Эта женщина в голубом берете. Это вдова? Почему на нее надо глядеть глазами Кандавла?
— Или Тристана, — сказал я. — Но не оруженосца.
— Она безутешна, — сказала Людмила. — Поверьте, она безутешна. И она не отдавалась оруженосцу.
— Не отдавалась?
— Нет.
Я подумал, что Людмила все верно поняла. Я подумал, что как бы мне хотелось в это поверить, иначе... Иначе как мне поверить в свое собственное существование?
— Может быть, она и могла бы понять, — сказала Людмила.
— Боюсь, что она поняла.
Людмила положила руку мне на руку.
— Она заставила вас страдать? — спросила Людмила.
