Я вспомнил, что в детстве в одной старинной легенде, мне как-то встретилось похожее имя. Или то был Тинтажель? Но если это волшебный замок, подумал я, и если он исчезает и появляется снова, то и название может меняться, так же как это имя, которое Людмила произносит то «Изольв», то «Изоль». Она пересказывает известный нам сюжет и даже читает отрывок по-французски.
По-старофранцузски, сказала она. Было приятно слушать эти слова.
Pur le nan prendre ne la volt
Ne pur belte, ne fust Ysolt
— Да-да, Ассоль, — сказал вредный Прокофьев, делая вид, что не понял.
— Ysolt! — повторила Людмила с таким произношением, что я почувствовал вкус шоколада во рту.
— Я пошутил, — признался Прокофьев. — Изольда — вы же рассказали сюжет. Ассоль это совсем другая история. А может быть, и нет, — сказал он, — Во всяком случае, есть что-то общее. Капитан увез возлюбленную на корабле в Зурбаган, а может быть, в Тинтажель, чтобы жить там, не старясь, в объятиях своей милой. Так она думала. Но рыцарь увез деву на корабле, чтобы мучиться и страдать. Своими руками он отдал ее королю, как его там?..
— Кандавл, — сказал я.
Я пожалел, что это сказал. Сам не знаю, как у меня сорвалось с языка это имя — ведь я же не хотел развивать эту тему, — но Людмила с упреком посмотрела на меня.
— Нет, я не о Марке, я о Тристане, — сказал я. — Ведь это для него она в знак верности надела тот голубой берет.
— Что это? — Людмила совсем по-детски наморщила лоб. — Разве это было?
— Это другая версия, — сказал Прокофьев. — Это просто навязчивая идея. Каждый видит по-своему. Кандавл, голубой берет... Обнажение, — сказал он, — страшная вещь.
— Мне ничего не понятно, — сказала Людмила. — Объясните, пожалуйста, если это не тайна.
— Нет, не тайна, — сказал Прокофьев. Он посмотрел на меня. — Он хочет сказать, что это один архетип. Он считает, что рыцарь знал, что он делает, отдавая принцессу наивному Марку.
— Но в легенде этого нет, — возразила Людмила. — Он вез ее к дяде, но выпил любовный напиток. Ведь он же не думал...
— Кто знает, о чем он думал? — сказал Прокофьев. — Автор не знает, он знает только сюжет, но если распространить на весь текст тот же принцип, по которому строится переведенный вами отрывок, его чувства можно предположить. Потому полюбил Изольду Тристан, что вез ее к Марку, потому он повез ее к Марку, что любил он ее. Если бы не любил Изольду Тристан, не повез бы он ее к Марку, если бы не повез ее к Марку, не полюбил бы Изольду Тристан. Из-за Марка и из-за потери полюбил Изольду Тристан.
Людмила молчала. Видимо, ей было трудно это понять и нечего возразить.
— А может быть, нам наконец выпить? — предложил Прокофьев. — Давайте выпьем, за этого вашего царя, мир праху его.
Людмила ухватилась за это, как за соломинку.
— Мир праху его.
— И вечная память.
Мы подняли бокалы и чуть-чуть опустили головы, как будто поминали реально существовавшего мертвеца.
— А что это за голубой берет? — спросила Людмила, поставив на столик свой бокал. — Это что, символ?
Я чуть было не сказал, что женщина в берете это его вдова, но подумал, что так я совсем заморочу бедную девочку. Я сказал ей, что нет, не символ, что это была живая женщина. Даже слишком живая, если взглянуть на нее глазами Тристана.
— Или Кандавла, — сказал Прокофьев. — Это просто навязчивая идея.
Настала тишина. Я достал сигареты и закурил. Людмила пододвинула ко мне пепельницу. Молчали. Прокофьев медленно водил пальцем по тонкому краю бокала. Людмила чувствовала нашу напряженность, но она не знала, в чем дело. Мне было неловко за впечатление какой-то нашей обособленности от нее, которое должно было у нее возникнуть. Я подумал, что вообще не стоило затрагивать эту тему, потому что теперь объяснять суть предмета было бы долго и сложно, да и смешно. Людмила посмотрела на меня, на Прокофьева, взяла за ножку бокал. Вздохнула.
— Ну что ж, — сказала она, — за Кандавла мы пили. Теперь давайте выпьем за его безутешную вдову. Она в голубом берете, — сказала Людмила, — и она безутешна.
Время сместилось. Я подумал, как странно, что мы здесь втроем. На мгновение мне показалось, что Людмила все понимает, но она не могла понимать. Это было из нашего детства, и она этого просто не знала. Я взглянул на Прокофьева, как в зеркало.
— За женщину в голубом берете, — сказал он.
— За Людмилу, — сказал я.
Людмила внимательно посмотрела на меня, на Прокофьева, как будто все понимала. Прокофьев кивнул. Людмила тоже кивнула. Мы протянули руки с бокалами над столом, негромко чокнулись. Выпили горьковатого с холодным запахом вина.
Прокофьев поставил бокал. Он встал, подошел к книжной полке и стал рассматривать корешки. Кажется, он нервничал. Он повернулся к Людмиле.
— У вас здесь нет третьего тома, — сказал он, показывая на собрание Грина, то самое, которое я ей принес. — Его вообще у вас нет или...
— Нет, — сказала Людмила, — вообще не хватает.
— Я вам могу принести, — сказал Прокофьев. — У меня есть как раз третий том. С Ассолью, — он принужденно усмехнулся. — Он мне не нужен.
