Католическая религия со своей литургией, со своими запрестольными украшениями и процессиями, со своими юбилеями, помпезными ритуалами, панегириками, надгробными молитвами и торжественностью всегда остается верной стилю барокко так же, как и подобные ей народные суеверия или ненавистное крестьянское колдовство. К барокко относят стиль гротеска и стиль жеманниц. И внутреннее оформление замков Монсеньора (Медон) и короля (Марли) будет выполнено Береном в лучших традициях барокко. Наконец, великое искусство Шарля Перро («одного из самых светлых гениев, — напишет Нодье, — который нес свет человечеству со времен Гомера») соединит, свяжет, скрепит самые различные элементы в «Сказках моей матушки Гусыни» (1697): без чистоты классического стиля этот шедевр-забава остался бы всего лишь причудливо-странным произведением, написанным в стиле барокко; но без этого самого барокко Перро сотворил бы всего лишь детскую сказку, произведение, которое не осталось бы жить в веках.
Итак, классицизм будет господствовать не по личному приказу короля, а с благословения здравомыслящего человека и приверженца порядка, с благословения монарха, который имеет родственную душу со своим народом. Но классицизм и барокко будут здесь сосуществовать: иногда вступать в противоречие, конкурировать между собой, а иногда действовать как прочный сплав. Это чисто французское явление, грандиозное достижение века Людовика XIV. Как серебро приобретает прочность лишь в сплаве, так и классицизм периода 1660–1670 годов никогда не мог быть чистым классицизмом. Только сплав придает ему силу, блеск и сияние; это барокко с выдержанными формами: их диктуют собственные правила этого стиля. И, наоборот, у стиля, который назовут в XVIII веке неоклассицизмом, останется от классицизма только подобие его — его условности и его формы. После того как «классицизм» утратит живительную силу барокко, он утратит одновременно, на склоне лет, свой дух.
С 1660 по 1715 год живительная сила барокко и дух классицизма ищут и находят образ жизни (modus vivendi), часто усовершенствованный, всегда обновленный, образцовый образ действия (modus faciendi). Мы его обнаруживаем и в искусстве, и в художественной литературе. Он присущ всему обществу на разных уровнях, вплоть до короля, и отражается в образе короля, каким французы его себе представляют и каким хотят представить его другим.
В средние века любили составлять этические и политические учебники под заглавием либо «Сновидения», либо «Зерцало монарха». В них подробно рассказывалось о добродетелях, а также об обязанностях идеального монарха. Иногда современность казалась противоположностью «Зерцала»; а иногда «Зерцало», казалось, служило тому, чтобы деликатно польстить славно царствующему в данный момент королю; в XVII веке фактически не существует такого типа литературы, хотя «Трактат о воспитании и об образовании короля» Пьера Николя можно рассматривать как нечто очень похожее. Но учебники по истории Франции, для научного и популярного пользования, рисуют «образ короля»{289}, от Фарамонда, мифического вождя, до Людовика XIII Справедливого, косвенно показывая, чего ожидают от Людовика XIV и что в нем вызывает восхищение.
Если Король-Солнце и излучает ярчайший свет, он всего лишь король в длинной веренице королей. Для прилежных читателей Мезре, для тех, кто любит Боссюэ, как и для юных учащихся, пользующихся учебниками (таких авторов, как Лерагуа, отец Даниель и т. д.), монарх всегда присутствует, он всегда здесь, а монархия ему предшествует, и она всегда существует до него и будет существовать после него. История наихристианнейшего королевства — это прежде всего история короля. Главы делятся соответственно царствованиям того или другого монарха. Король — ось истории. «Его присутствие обосновывает порядок во всех областях жизни»{289}. Но если хорошенько вдуматься, то король — даже самый великий — всего лишь звено в цепи. Вовсе не Людовик или Карл, не Иоанн или Филипп находятся в центре действия; в центре действия находится король Франции, человек, который на определенном отрезке времени выполняет королевскую функцию. Король, «священный центр религиозного мира», указывает в скоротечном настоящем времени на непрерывность вековых традиций.
