Уход в монастырь красавицы Фонтанж вдохновил Бюсси на такое пикантное высказывание, несколько циничное, немного вульгарное, но, в общем, очень верное: «Если такое будет продолжаться, — писал он мадам де Севинье, — то все поймут, что самый верный способ спасти свою душу — пройти через руки короля. Я думаю, как он говорит больным, к которым прикасается: «Король к тебе прикасается, да исцелит тебя Господь», так он говорит и барышням, которых любит: «Король тебя е…, да спасет тебя Господь»{96}.
А вот с мадам Скаррон все происходит наоборот. Уже в 1674 году Франсуаза д'Обинье получила от короля первое свидетельство о его, как говорится, «наивысшей благосклонности»; она потом убедила себя, с благословения искусных священников, что, отвечая взаимностью на знаки внимания короля, она служит Господу Богу, так как способствует избавлению монарха одновременно от мадам де Монтеспан и от герцогини де Фонтанж и его сближению с королевой, скрашивая ей последние годы жизни. Она — Эсфирь, которой надлежит урезонить Артаксеркса. Как до, так и после тайного брака в 1683 году, мадам де Ментенон только и говорит о спасении короля. Эта «новая Магдалина» начала с того, что «принесла себя в жертву» (после Старого Завета пошел Новый Завет); она согрешила ради того, чтобы дать Людовику уверенность в спасении своей души. Она потом разделяет с ним жизнь (и множество его почестей), пытаясь обеспечить святость короля. Вот это уже весьма поучительно, по крайней мере, такова видимость, ибо если прежние сумасбродные любовницы нисколько не прибегали к лицемерию, любовница-ханжа им пропитана.
Наконец, для того чтобы судьба Франсуазы д'Обинье не отличалась от судеб отвергнутых или оставленных без внимания любовниц, которые предшествовали ей в тех же альковах, она также удалится, после смерти Его Величества, в монастырь Святого Людовика в Сен-Сире (который она основала), чтобы тоже подготовить себе красивый уход со сцены.
Любовные увлечения Людовика XIV, которые его подданные ему прощали, были не только осуждены, но еще и очернены некоторыми историографами, в частности, теми из них, которые связывают «царствование» маркизы де Монтеспан с неблаговидными делами, такими, как «дело об отравлениях», которое сильно взбудоражило публику в 1679 году.
Двенадцатого марта полиция арестовала некую Катрин Деэй, мамашу Монвуазен, которую называли просто Вуазен, подозреваемую в колдовстве. Это было приблизительно в то время, когда аббат Фюретьер писал в своем «Всеобщем словаре»: «Колдовство. Магическое искусство, прибегающее к помощи и к посредничеству дьявола. Невежды приписывают колдовству все явления, причины которых им не понятны». 17 марта был арестован Адам Кере или Кобре, он же Дюбюиссон, он же «аббат Лесаж». Допрос этих лиц позволил раскрыть (или просто вообразить, что были раскрыты) тревожные факты. После этого, 7 апреля, под сильным воздействием де Ларейни, лейтенанта полиции, Людовик XIV учредил особый суд, которому вменялось в обязанность заняться «делом отравлений», в частности, делом Вуазен и ее соучастников. Эта комиссия, собравшаяся в Арсенале, была прозвана «огненной палатой» — название весьма впечатляющее и тревожное. В комиссию входили высокопоставленные чиновники под председательством Луи Бушра, будущего канцлера. Докладчиками были Базен де Безон и Ларейни. Торжественность, которой сопровождались заседания трибунала, тайна, которой окружались ее заседания, сам повод для заседания этой комиссии — все способствовало распространению чувства тревоги в кругах, вызывающих подозрение, приводило народ к мысли, что король стремится вершить суд скорый и правый, невзирая на положение, которое занимает провинившийся в обществе. Комиссия пользовалась методом, к которому прибегали в «особых случаях»{207}.
На следствии очень скоро заговорили о выкидышах, о сглазах, о колдовстве, о порчах, черных мессах и о всякой другой чертовщине, а вначале речь шла только об отравлении, и в центре «Дела» стоял именно вопрос об отравлениях, как явствует из его названия, под которым оно фигурирует до сегодняшнего дня.
