«Кажется, — напишет Сен-Симон, — что в определенные времена есть свои «модные преступления», как и свои модные одежды. Во времена Вуазен и Бренвилье кругом видели одних отравителей»{94}. Вольтер считал, что яд — «средство мести подлых трусов, к которому прибегали в ужасные времена гражданской войны. Эти преступления, в силу какой-то странной фатальности, захлестнули Францию в славные и радостные времена, которые способствуют смягчению нравов»{112}. Об этом свидетельствуют события 1670 года. Тут все: и радости, и слава, слухи об отравлениях, и реальный яд, и вместе с тем сделано много усилий, направленных на смягчение уголовного права! В мае 1670 года «триумф мадам де Монтеспан проявился во время путешествия короля во Фландрию». 17 июня маркиза де Бренвилье отравила своего брата, Антуана Дре д'Обре, королевского судью по уголовным делам в Шатле (она убила таким же способом в 1666 году своего отца, также судью). Поскольку все для нее сошло гладко, она рецидивировала в сентябре, отравив еще одного из братьев, советника Парламента{188}. В то время очень мало разбирались в вопросах токсикологии. Почти все, что знали о ней, было изложено в энциклопедическом словаре Фюретьера: «Мышьяк изъязвляет поверхность кишечника». Стоило какой-либо известной личности внезапно скончаться — от перитонита, рака печени, от прободения желудка при язве, — как смерть приписывали отравлению. Так было 30 июня того самого 1670 года: «Мадам умирает, мадам умерла»{14}. Принцесса, вероятно, поверила. Прошел слух, что было совершено преступление. Этот слух еще сыграет важную роль во время ведения «Дела». Наконец, в августе опубликовано постановление об уголовной процедуре, принятое по настоянию Кольбера{82}. Этот известный текст кодифицировал наши законы и сделал их более человечными. Публикацию этого постановления обычно связывают с директивами того же Кольбера, предписывающими положить конец охоте за ведьмами, черным процессам, которые затерроризировали население королевства (ростры пугали людей не меньше, чем шабаши) в период между 1580 и 1640 годами.
Приговоренная к смертной казни заочно в 1673 году, маркиза де Бренвилье была арестована лишь в 1676 году в Нидерландах. Ее процесс в парламенте начался 29 апреля и закончился 16 июля.
Парламент тянул решение дела, так как представителям судебной власти неприятно было знакомить публику с грязными подробностями преступлений, совершенных в их собственной среде. Из этого «Дела», предшествующего другим делам об отравлениях, следует сделать несколько выводов. Один из них — религиозного характера; поучительная смерть отравительницы 17 июля заставила плакать весь Париж. Наставленная на путь истины в последний день своей жизни аббатом Пир о, ее случайным духовником, мадам де Бренвилье предстала перед палачом, «раскаявшаяся, с сокрушенным видом и с чувством надежды на милость Божью». Она еще заявила: «Я желала бы быть заживо сожженной, чтобы как можно больше искупить свою вину»{188}.
Другие выводы — политические — весьма волнующие. Бренвилье была арестована по инициативе Лувуа. Между тем во время процесса утечка информации привела к обвинению и даже аресту Рейша де Пеннотье, генерального сборщика от духовенства, сотрудника и друга Кольбера. За неимением доказательств и ввиду того, что маркиза беспрерывно настаивала на невиновности этого высокопоставленного лица, пришлось отпустить Пеннотье, с которого было снято обвинение в отравлении. А ведь этот незаурядный финансист, которому покровительствовали кардинал де Бонзи и архиепископ Арле де Шанваллон, герцог де Верней и лично Кольбер, чуть было не подвергся осуждению из-за коекаких подозрений, сплетней и обвинений, распускаемых бессовестными людьми. За делом Бренвилье и реальными преступлениями проглядывали нескончаемые ссоры между Лувуа и Кольбером. Неприятности де Пеннотье дают представление об эффективности злословия. Они показывают также, как опасно соединять — что полиция всегда практиковала, а правосудие иногда прибегало к этому — разнородные вещи. Если кто докажет, что вы были знакомы с отравительницей, вас заподозрят в соучастии; если выдвинут предположение, что вы купили мышьяк вместе, вас заподозрят, что вы кого-то отравили сами. Такие выводы, такая нелогичность умозаключений будут встречаться и станут правилом в деле Вуазен. В нем проявляется стремление скомпрометировать вышестоящих лиц. И наконец, по этому делу видно, как происходит сведение счетов между двумя главными министрами Его Величества.
Несмотря на преступления, маркизу де Бренвилье продолжали считать человеком из хорошего общества. А среда, в которой жила Вуазен, оказалась намного более опасной.
«Старая привьгчка обращаться за советом к прорицателям, составлять гороскопы, выискивать приворотные зелья, — пишет Вольтер, — сохранялась не только в народе, но и среди элиты королевства». И добавляет: «Люди вроде Лесажа, Вуазен, Вигуре извлекали доходы из любопытства невежд, которых было очень много. Они предсказывали будущее, они показывали дьявола.
