Как и их коллега Ларейни, они слишком расхрабрились и им во многом изменил критический подход к делу. Они не заметили, что Лувуа, который не имел отношения к их департаменту, сует всюду свой нос, посещая заключенных и составляя личные доклады королю. Они также не заметили, что большинство вельмож и великосветских дам, скомпрометированных или подозреваемых, были друзьями или протеже Кольбера. Серьезный историк, который займется доскональным изучением дела отравлений, где следствие велось отвратительно и суд был далеко не правым, должен будет пользоваться этими двумя путеводными нитями, часто параллельными: врагами Лувуа и друзьями Кольбера.
Преследование маршала Люксембургского — идеальный пример той неблаговидной роли, которую играл Лувуа. Этот маршал, представитель рода Монморанси, важный вельможа, славный, заслуженный воин, просидел четырнадцать месяцев в Бастилии, а потом еще несколько месяцев под домашним арестом. А ведь все знали при дворе и в парижском светском обществе, что деспотичный военный министр просто невзлюбил маршала Люксембургского (генерал не должен быть более значительной личностью, чем какой-либо обычный представитель гражданского дворянства). Маршала вначале подозревали в попытке отравить одного буржуа и его любовницу. Потом утверждали, что он занимается заклятием на смерть. Наконец, «Лесаж сказал, что маршал, герцог Люксембургский, заключил пакт с дьяволом, чтобы женить своего сына на дочери маркиза де Лувуа». Можно себе представить, как абсурдно и невероятно было это обвинение, если учесть, что дом Монморанси состоял в родственной связи с королевским домом. Дело герцога Люксембургского будет закрыто, благодаря признанию интенданта маршала, являвшегося единственным виновником, который был приговорен к каторге.
Король, которого надлежащим образом настроили Ларейни и неутомимый Лувуа, заинтересовался делами главных подозреваемых. Ему показалось, что затронуты честь двора и дворянства. В 1680 году президент Бушра якобы заявил: «Мы судим только на основе доказательств, а королю нужны только признаки». Признаков было, конечно, немало в отношении графини Дюрур, маркизы д'Аллюй, виконтессы де Полиньяк. Подозревались еще две родственницы Манчини. Но герцогиня де Буйон (Мария-Анна Манчини), которая якобы прибегла к помощи своего молодого любовника, чтобы избавиться от старого мужа, пришла в палату по вызову; она явилась, опираясь с одной стороны на руку герцога де Буйона, а с другой — на руку герцога Вандомского, ее мнимого сообщника; она ответила Ларейни двумя или тремя дерзкими фразами, удачно вставленными, и удалилась с чувством собственного достоинства, подкрепленного изрядной долей юмора. Ее сестре, графине де Суассон, гораздо больше скомпрометированной и менее ловкой, король посоветовал удалиться добровольно в изгнание. Людовик XIV вмешивался таким образом, потому что дело отравлений из-за формы, которую придали его расследованию и процессу, не подпадало под обычное судопроизводство, а должно было разбираться судом короля. Если проанализировать весь состав подозреваемых, то видно, что король старался, конечно, наказать виновных, но вместе с тем ограничить размеры скандала.
Однако этот скандал, казалось, вот-вот разразится с еще большей силой, когда неконтролируемые слухи, бездоказательные обвинения коснулись маркизы де Монтеспан. Такова уж логика уголовных дел, замешанных на политике: самые отъявленные злодеи видят, как уменьшается их собственная ответственность и как судьи и общественность начинают относиться с большим доверием к обвиняемым, как только дела приобретают политическую окраску. Движимый порывами своей прекрасной души, Ларейни в который раз не выполняет свои побочные обязанности, связанные с занимаемой должностью. Он забывает также, что он не министр полиции (в 1680 году полиция находится в ведении Кольбера, который совмещает должности государственного секретаря Парижа и королевского дома). Он продолжает толкать Людовика XIV на поиски правды — или того, что он под этим словом подразумевает, — нисколько не заботясь ни о тех лицах, которых следствие может обнаружить, ни о последствиях, к которым могут привести поиски, ведущиеся на зыбкой почве.
