Король и его министры — в первую очередь Лувуа и его представители на местах — наталкиваются здесь на немалые трудности. В аннексированных землях намного труднее (в два или три раза) прослыть хорошим интендантом. Экономические проблемы там усложняются: надо щадить крестьянина-производителя, не доводить до бунта нового налогоплательщика и вместе с тем обеспечивать пропитание войскам, следя за тем, чтобы они не были вынуждены заботиться о себе сами. В сферу компетенции интенданта входят вопросы об укреплениях, о гарнизонах, о местах стоянки и о лагерях, о расквартировании войск. Ко всему этому прибавляются религиозные проблемы, которые еще осложняются в Эльзасе языковыми особенностями и принадлежностью к двум разным культурам.
Надо сказать, что, пользуясь хронологической дистанцией, мы легко упрощаем все вопросы. Сейчас (в 1986 году) мы знаем, что Лотарингия будет возвращена своим герцогам по Рисвикскому договору (1697), а Пинероло вернется к герцогу Савойскому. Но в период захвата этих территорий и крепостей будущее предугадать было невозможно. Даже после подписания мира в Нимвегене какой кудесник мог бы утверждать, что Фландрия, завоеванная в 1667–1668 годы, а также Франш-Конте (в 1668 году), потом отданное и снова завоеванное в 1674 году, аннексированное в 1678 году, останутся навсегда в составе Франции. Ничто не предвещало, что Страсбург, присоединенный в 1681 году, станет французским после подписания следующего договора и останется им навсегда. В общем, основная трудность заключалась в том, что в тот момент никто не знал — ни оккупанты, ни оккупированные, — будет аннексия окончательной или временной.
Порой можно подумать, что Людовик XIV ведом в этом вопросе некой интуицией: так бережно он обращается с Эльзасом и так жестко с Лотарингией. Но это только видимость, ретроспективный взгляд на события, ибо в действительности положение восточных и северных пограничных районов весьма неустойчиво, шатко.
Обычно король сперва мягко стелет. Мы видели, как ловко и вместе с тем тактично были сформулированы в 1674 году статьи о капитуляции Безансона[63]. Здесь задолго (за четыре года) до заключения мирного договора начинают успокаивать, покорять общественное мнение. Людовик точно так же поступал в 1667 году с валлонцами. Лувуа писал интенданту Лилля: «Поскольку король гарантировал сохранение их привилегий, надо во что бы то ни стало держать слово до тех пор, пока они сами не дадут нам повода его нарушить»{226}. Этот интендант — мы его знаем: Лепелетье де Сузи — так хорошо следует этим директивам, что начинает даже чрезмерно защищать интересы Фландрии. Тогда министр ему делает внушение (1670): «Я не советую вам стараться создать в стране лучшее мнение о господстве короля, чем этого хочет сам король, но надо помнить, что для того, чтобы король был вами доволен, не нужно ему служить лучше, чем он сам того желает». Но до какой степени интендант покоренной провинции не должен заходить слишком далеко в проявлении мягкости? И как он может продвигать процесс ассимиляции, не задевая чувств местного населения? Сузи и маркиз де Лувуа придерживаются часто противоположных взглядов, и создается впечатление, что они постоянно противоречат друг другу, но на самом деле их противоречия вытекают из сложности проводимой политики. Лувуа пишет интенданту Лилля в 1676 году: «Вы должны уразуметь, что не вы определяете налоговую политику и что вам поручено всего лишь выполнять приказы Его Величества». Но шесть лет спустя, после четырнадцатилетнего пребывания в составе Французского государства, Валлонская Фландрия сохранила, под мягким управлением Сузи, множество характерных ей черт, по этому поводу Кольбер пишет следующее этому интенданту: «Намерение Его Величества — сообразовать ежедневно елико возможно и мало-помалу обычаи этого края с обычаями его королевства». Переводя это изречение на язык XX века, мы сказали бы, что ассимиляция должна вытекать из постепенной и искусной интеграции.
Ибо королевство Франции — не Священная империя, напоминающая мозаику, и Людовик XIV не хочет, чтобы каждая область имела свою собственную конституцию, как это наблюдается в Соединенных Провинциях. Король вовсе не стремится к однообразию — он желает единства.
