Давление же Карла на Ганса и Рудольфа произвело катастрофический эффект. Ни один из них не имел ни малейшего желания становиться промышленным магнатом. При соответствующем поощрении и поддержке Ганс мог бы стать великим композитором или по крайней мере успешным концертным музыкантом. Даже в семье Витгенштейн — где каждый обладал прекрасными музыкальными данными — он считался исключительно одаренным. Ганс был музыкальным вундеркиндом, сравнимым с Моцартом, — гением. Еще в раннем детстве он научился играть на скрипке и фортепиано, а в возрасте четырех лет сам стал сочинять музыку. Музыка была для него не увлечением, а всепроникающей страстью, ее место — в центре, а не на периферии его жизни. Уклонившись от приказа отца заниматься предпринимательской карьерой, он сделал то же, что и отец ранее, — сбежал в Америку. Он хотел стать музыкантом. Что с ним случилось, точно никто не знает. В 1903 году семье сообщили, что годом ранее он исчез с корабля в Чесапикском заливе, и с тех пор его не видели. Очевидно было, что он совершил самоубийство.
Прожил бы Ганс счастливую жизнь, посвятив себя музыке? Был бы он лучше подготовлен к жизни вне утонченной атмосферы дома Витгенштейнов, если бы ходил в школу? Трудно сказать. Но Карла так потрясла эта новость, что он изменил методы воспитания в отношении двоих младших мальчиков, Пауля и Людвига, которых отдали в школу и разрешили следовать собственным склонностям.
Для Рудольфа эта перемена произошла слишком поздно. Ему было уже за двадцать, когда пропал Ганс, и он уже вступил на тот же путь. Рудольф тоже восстал против желаний отца и в 1903 году поселился в Берлине, где попытался найти свое место в театре. О его самоубийстве в 1904 году сообщили в местной газете. Небольшая заметка гласит, что одним майским вечером Рудольф пошел в берлинский паб и заказал два напитка. Посидев немного в одиночестве, он заказал бокал для пианиста, попросив сыграть его любимую песню «Я пропал». Как только заиграла музыка, Руди принял цианид и рухнул на пол. В письме родным он написал, что убивает себя, потому что умер его друг. В другом прощальном письме сообщил, что сделал это, потому что «подозревал о своих извращенных пристрастиях». Незадолго до смерти он просил помощи в Научно-гуманитарном комитете (который проводил кампанию за эмансипацию гомосексуалов), но, как указано в ежегоднике организации, их «влияния оказалось недостаточно, чтобы уберечь его от саморазрушения»[9].
До самоубийств двоих братьев в Людвиге не было заметно ни малейшего намека на саморазрушение, заразившее Витгенштейнов его поколения. В детстве он казался самым неприметным в этом экстраординарном выводке. Казалось, Людвиг не обладал ранним музыкальным, художественным или литературным талантом, и даже говорить начал только в четыре года. Не проявляя непокорства или своенравия, что отмечало остальных мальчиков, с раннего детства он посвятил себя тем практическим навыкам и техническим интересам, которые отец безуспешно пытался привить его старшим братьям. На одной из самых ранних сохранившихся фотографий серьезный мальчик с очевидным удовольствием работает на собственном токарном станке. Если у него и не было определенного таланта, то по крайней мере он отличался прилежанием, и у него были золотые руки. В возрасте десяти лет, к примеру, он сконструировал рабочую модель швейной машины из кусков дерева и проволоки.
До четырнадцати лет Людвиг довольствовался тем, что был окружен талантом, не будучи наделен им. Много позже он рассказывал случай, как в три часа ночи проснулся от звуков рояля[10]. Людвиг спустился вниз и увидел, что Ганс исполняет одну из собственных композиций. Его сосредоточенность доходила до безумия. Покрытый испариной, он был полностью погружен в музыку и не обратил внимания на брата. Этот образ остался для Людвига примером одержимости гением.
Нам трудно сегодня понять степень благоговения Витгенштейнов перед музыкой. В современности это благоговение просто не с чем сравнить, так тесно оно было связано с венской классической традицией. Собственные музыкальные вкусы Людвига — как мы можем судить, типичные для его семьи, — потрясли многих его кембриджских современников как глубоко реакционные. Он не выносил ничего, написанного после Брамса, но даже о Брамсе сказал однажды: «Я начинаю слышать звук инструмента»[11]. Истинные «сыновья Бога» — Моцарт и Бетховен.
