А еще я думал об Алене, о бедняжке Алене. Хоть и гнал от себя подобные мысли с момента нашей первой встречи в Брюховецкой, но все же не мог избавиться от ощущения двойного дна этой женщины. Я уже привык к ждущей дома и всегда мне радой, теплой и преданной, доброй и умной Алене. Я готов был ей простить что угодно, лишь только заглянув в ее огромные глаза, вдохнув ее запах, прикоснувшись к ней. Но иногда внутри меня просыпался лишенный романтики и безразличный к плотским утехам прагматичный циник, который не давал мне забыть и кое-что другое, связанное с Аленой. Выключенная запись с дрона в этом ряду стояла на первом месте, но была не единственной, чего стоили хотя бы попытки вникнуть во все нюансы расследования с одновременным требованием бросить это дело. Вполне могло оказаться, что за двадцать лет холостяцкого прозябания я мог просто отвыкнуть от подобного и все женщины вели себя похоже. Тем более, что еще в Брюховецкой я проверил Алену и узнал о ней все, что можно было узнать в наш цифровой век, пробил по всем базам от миграционной службы до бюро кредитных историй, невольно познакомился не только со всеми ее родственниками до седьмого колена, но и с родней бывшего мужа. Алена и КУБ не были связаны никак и ничем, кроме Брюховецкой. И мне бы облегченно вздохнуть и, обняв Алю, расслабиться, но я не мог, чутье не позволяло. Чем больше мы проводили времени вместе, тем явственнее я чувствовал себя глупым ослом с привязанной перед носом морковкой, покорно идущим не куда мне нужно, а куда меня вели.
– Спутник! – раздался ее жизнерадостный голос. – До контрольной точки минута! У меня все готово! Я соскучилась! Прием!
– Отлично, база. Скоро увидимся. Конец связи.
Услышав любимый голос, я сразу испытал угрызения совести за былые подозрения. В конце концов, из-за меня Алена бросила все в Брюховецкой, практически перечеркнула свою прежнюю жизнь. Но при этом я попытался вспомнить, знаю ли еще хоть одну женщину, добровольно бросающую обжитое гнездышко с накопленным дорогим барахлом и очертя голову бросающуюся в омут с первым встречным. Не вспомнил. И это тоже было не в пользу Али. Хотя я и не большой знаток женщин, но я знал точно, что ни с какой стороны не походил на дамского угодника и уж совсем не тянул даже на завалящий секс-символ. Если нельзя было рационально что-то объяснить, то оставалось только слепо верить. А вот с верой у меня туго, в моем деле это чревато.
Алю можно было просто бросить вместе со всеми подозрениями. Оставить ей свою квартиру взамен брошенной в Брюховецкой, подкинуть деньжат на первое время, устроить на хорошую работу в Ростове. Но я так не мог. Не потому, что был слишком совестливым, порядочность у меня давно атрофировалась как мешающий атавизм. Просто я не терпел оставшиеся без ответов вопросы, они меня сна и аппетита лишали. Вот такой загадкой и была Алена, и чем больше я о ней думал, тем навязчивее становилось желание найти разгадку.
А может быть, я просто искал повод без последствий для остатков своей совести избавиться от обузы. Не привык я ни жить, ни работать в паре. Может быть поэтому, задумывая для Алены итоговую проверку боем, который однозначно отсеет своих от чужих, я даже хотел, чтобы она оказалась подсадной уткой.
Прерывая мои мрачные мысли, поезд вздохнул могучими механизмами, заскрежетал многочисленными сочленениями, зашипел компрессорами гидравлики и начал тормозить. Через секунду мне предстояло прыгать.
Поездка в Москву не сильно обрадовала Алену, ожидаемо. Вообще-то она была не против совместного путешествия хоть на велосипедах, а еще лучше – самолетом. Но вот чтобы с фальшивым паспортом и без меня несколько дней трястись в Первопрестольную в жарком туристическом автобусе – на это она категорически была не согласна. Особенно ее взбесило мое нежелание говорить, как я доберусь до Москвы. Подобные капризы, если это были капризы, я лечил проверенным лекарством – предлагал остаться дома, что как рукой снимало желание протестовать и что-то требовать.
