Его рот накрывает мой жаждущий, он целует меня грубо, зубами оттягивает мою нижнюю губу, как никогда раньше, пальцы движутся быстрее, два из них растягивают меня, наполняют, двигаются. И я не думаю об этих мужчинах, ни разу, даже когда они пытаются вырваться наружу, напомнить мне о том, что они у меня отняли. Но я не позволяю им. Я позволяю своему телу ощутить прикосновение мужчины, который был для меня всем и всегда.
Тепло внутри меня растет, пока не становится чем-то, что я не могу объяснить. Это слишком много и в то же время недостаточно.
Его ладонь лежит на моей макушке, его глаза — знойные, голодные, он берет меня так глубоко, что я знаю — это ненадолго. Раздвинув бедра пошире, я позволяю ему войти еще глубже.
— Маттео! — Я кричу, мое тело покалывает, оно оживает, как никогда раньше. Когда он снова вводит в меня свои пальцы, я падаю. Это чуждо и прекрасно, и я не хочу, чтобы он останавливался.
Я стараюсь заглушить вырывающиеся из меня звуки, помня о том, кто меня слушает, чувствуя себя развращенной, зная об этом, но сейчас мне, кажется, все равно.
Он целует меня, заглатывая каждый стон и вздох наслаждения, его пальцы сжимаются все сильнее, когда он берет все то, что я так давно хотела, чтобы он взял.
Медленно, когда мои содрогания стихают, он вынимает из меня пальцы и целует мой лоб, его член все еще тверд. Я хочу прикоснуться к нему, заставить его испытать то, что он только что дал мне, но стесняюсь попросить.
Ленивая ухмылка появляется, когда он проводит костяшками пальцев по моему лицу.
— Вау! — Его глаза переливаются от восхищения.
— Да. — Мои губы растягиваются в улыбке. — Это определенно так.
Он вздыхает, опускается на бок и прижимает меня к себе, прижимаясь передом к моей спине. После того как наше дыхание замедляется до естественного темпа, мы обнимаем друг друга и говорим о его прежней жизни, все, что он может вспомнить, чтобы никогда не забыть.
С годами я стала специально просить его говорить о семье. Это единственная часть себя, которая осталась у него до того, как мой отец и мои дяди забрали ее.
— Мой брат Данте всегда пытался копировать Дома, — рассказывает он мне с усмешкой. — У них была разница в один год, и Данте это ненавидел. Помню, однажды они соревновались, кто унесет больше кексов, и оба уронили их на пол в магазине.
— А что сделал твой отец? — спрашиваю я, зная, что мой не выдержит.
— Он дал им каждому по полотенцу и сказал, чтобы они начали убираться. И они так и сделали, бормоча, пока мы с Энцо ели то, что им удалось не испортить, нахваливая друг друга.
— Ваша семья потрясающая. — В моем сердце нарастает меланхолия, и я тут же ненавижу себя за это. Как я смею так себя чувствовать, когда у него украли всю жизнь.
— Так и было. — Его пальцы скользят вверх и вниз по моей руке, и меня охватывает чувство спокойствия. Я бы отдала весь мир за то, чтобы чувствовать это каждый день. Чувствовать его бесконечную любовь.
— Я бы хотела знать свою маму, но у меня нет даже ее фотографий, на которые я могу посмотреть.
— Мне очень жаль, — пробормотал он.
Я поворачиваюсь в его объятиях лицом к нему.
— Все в порядке. Все так и есть. — Я тяжело выдыхаю, выдерживая долгую паузу, желая рассказать ему о своем сне о ней. — Мне постоянно снится женщина, которая очень похожа на меня. — Он смотрит на меня с огромной сосредоточенностью, как будто хочет знать все. — Сначала я не могла четко разглядеть ее лицо, но теперь вижу. Мне хотелось бы верить, что это она, моя мать, что она приходит ко мне, зная, что я нуждаюсь в ней. Ты веришь, что это возможно?
Он обдумывает мои слова.
— Я не знаю, но мне хотелось бы верить, что это возможно, потому что тогда, может быть, есть шанс увидеть и своих родителей. Хотя бы еще раз.
АИДА
