Главный советник продолжил раздражённо ворчать себе под нос, пока собирал бумаги. Луридас слегка поклонился покровителю, но не успел он выйти из повозки, как в дверях натолкнулся на высокого, плечистого и в целом пугающего Дуностара, соболиные брови которого искривились от недовольства, образуя глубокую морщинку на переносице.
— Луридас, — едва кивнув, поприветствовал мужчину седьмой ар.
— Я — Эбелис, Ваше Сиятельство, а Луридас в отлучке.
После подобных речей Дуностар ещё грознее нахмурился и просунул голову в повозку дяди.
— Ваша Светлость, нам пора.
— А? Да-да.
Только Зархель Великолепный показался Дуностару каким-то рассеянным, что было совсем не свойственно Главному советнику, превозносящему бумажную, канцелярскую работу и ценящему сосредоточенность.
— Опять дурные вести? — предположил молодой полководец, подавая дяде руку и помогая тому покинуть экипаж с достоинством.
— Люди всё пропадают и пропадают во дворце… Всё этот отвратительный бессмертный маг, всё это — его гнилые происки. Мерзость! — тихим шипением отозвался Зархель, пока Дуностар провожал его до пристани.
Черноглазый красавец вопросительно взглянул на дядю, но советник снова отмахнулся от родственника:
— Нет, забудь об этом. Не перенапрягай свою пустую голову, Дуностар.
— Коли так, то, может, лучше мне остаться и последить за Его Высочеством лично? Кто знает, что этот чё…
— Ох, замолкни уже! Думать у тебя получается скверно. Тем более, ты и твоя грозная репутация нужны мне в Орме, так что ты плывёшь со мной. Принц… не беспокойся за своего кузена, никто не посмеет тронуть его. Не знаю, что на уме у этого проклятого мага, однако даже такой глупец не рискнёт посягать на то, что судьбой предназначено мне. Он ведь сразу понял, что за мной стоит божественное величие. Разумеется, этот дурак перепутал божественное с демоническим, только что взять со слепца? Что он видит? Лишь картинки, которые порождает дурная голова!
Перед мостиком, переброшенным с пирса на палубу корабля, Зархель застопорился. Развернувшись, он кинул беглый взгляд на панорамную картину столицы — славного, возлюбленного богами града Исар-Динны, чьи башни и шпили устремлялись высоко в небеса, а купола дворцов и ратуш простирались на все стороны света, и затем коварно вымолвил:
— Бессмертный говорил, что ему нужна игла Виликарты. Но только ли она? Я никак не могу раскусить его планы… что же он поистине замыслил? Какова его цена? В чём он находит наибольшую выгоду для себя, чего алчет его пропащее сердце? Трудно поверить в праведность зла.
Зархелю действительно было очень трудно поверить в то, что настолько таланливый и могущественный маг, а по совместительству ещё и демон-оборотень, задержался в Исар-Диннах лишь ради блага смертного мальчишки, или чтобы добыть некий древний артефакт. В конце концов, Эйман Эр Данаарн всегда был способен сорваться с места в любое мгновение и раствориться в воздухе, он даже не дал бы взамен возможности поминать его по имени… Потому что имя может быть поддельным. Для демона-оборотня ложь становится второй натурой, или, скорее, это демоны-оборотни превращаются во вторую натуру лжи, так что… неисповедимы не только лишь божественные пути, но и демонические тропы.
Пока что Зархель свято верил в то, что у него имелось достаточно времени в запасе. Лунги ли, демоны-оборотни — все бессмертные твари могли ждать до скончания эпох, а вот личные стремления советника слишком навязчиво призывали его, обычного смертного, исполнить собственный долг, воплотить своё предназначение. Впрочем, в случае Зархеля, «воплотить» и «пожертвовать плотью» — означало одно и то же. Тысячелетняя Фахарис, богиня смерти и пупырей, отчаянно требовала у своего блудного сына, дабы тот немедля вернулся на родину. Всё-таки, она была и матерью всего живого, и капризной женщиной, чьё сердце сгнило после разложения, но чьи привычки остались прежними.
Данаарн волен и дальше точить скрытые кинжалы или окунать в отраву стрелы. Такие бесстыдные, нечестные приёмы — нипочём тому, в чьих жилах вместо крови текут яды, и кто самолично преуспел на поприще умерщвления плоти, кто овладел мастерством обманов. Однако, куда сложней сразить идейную душу проклятого, нежели праведника. Как искусить того, кто сам собой олицетворяет искушение?
— Ур! Химгу́р! Кардрагон! Ур! Химгур! Кардрагон! — разносился на всю округу приветственный клич.
