Я лег на диван и укрылся пледом (спальные принадлежности мне все-таки выдали и зубную щетку тоже). Сегодня четверг. Мое заточение длилось пятый день. Первые три дня происходящее представлялось забавным приключением. Пиноккио заперли в чулане, но он не унывал. Потихоньку пил хозяйский коньяк, читал или разглядывал картины на стенах. Но вчера посреди ночи я проснулся в холодном поту. Мысль о том, что попаду под суд, ошпарила мозг, будто кипяток. Безотчетный страх сдавил грудь, уперся коленом в горло и, казалось, вот-вот задушит. Единственное, чем удалось заглушить приступ отчаяния и страха, – полбутылки конька. И теперь я брожу, как зверь, из угла в угол, только вместо клетки – роскошная камера. И не знаю, что делать.
Вскочив, я снова зашагал вдоль стен, не обращая внимания на боль в колене. Пятнадцать шагов, поворот, десять – второй поворот. Что делать, кому звонить – непонятно. В офисе Влада отвечали всегда одинаково: «Директор в командировке». Макс ничего не хотел слышать ни о Владе, ни о деньгах. Симона очень расстроилась, узнав о пропаже денег. Она обещала сделать все возможное, чтобы помочь, но что она могла – за тысячи километров от Лондона. Вместе с Максом она сопровождала гроб с телом Николя из Лондона в Москву. Интересно, каково это – знать, что где-то под креслами, в багажном отсеке, лежит покойник, а ты летишь, словно ведьма на гробу?
… Пятнадцать шагов – поворот, еще десять – и круг замкнулся. Точнее, квадрат. Симона была права: страшнее не разбиться на самолете, а осознавать, что никогда не вернешься домой. Не увидишь родных и близких. Стоп, Антуан, стоп. Отчаяние – великий грех, надо верить в удачу до последнего. Я лег на пол и стал делать отжимания. Резко хлопнула дверь. От неожиданности руки подогнулись, и я обессиленно растянулся на паркете.
– О, наш узник не теряет времени даром. Готовишься отбиваться от британских уголовников?
Г-н Штейн аккуратно перешагнул через меня и прошел к столу. Услужливо скрипнуло кожаное кресло. Я быстро встал, заправил рубашку, отряхнулся.
– Что-то ты неважно выглядишь, – произнес г-н Штейн. – Без шика.
– Не спалось, – буркнул я.
– И что надумал ночью?
Издевается. Ведь знает каждое мое слово, произнесенное по телефону.
– Плохо, Антуан, очень плохо, – г-н Штейн устроился в кресле и придвинул к себе нимфу. – А я выяснил, что Влад удрал в Россию ночным рейсом в прошлую среду, на следующий день после смерти вашего дружка. И сразу же дал команду менеджерам распродавать остатки в магазинах. Чтобы прекратить это, пришлось послать в Москву Артура. Сейчас он занимается инвентаризацией имущества.
– Реквизирует, – усмехнулся я.
– Минимизирует убытки, – уточнил г-н Штейн, поглаживая пальцем бронзовую ягодицу нимфы.
– Вы же ничего не потеряли, – возразил я. – Недвижимость осталась у вас.
– Никто не собирался покупать эти магазины за такие деньги.
– Разве? – сказал я. – Неужели вас в самом деле интересовали тряпки?
– Меня интересовало будущее моей дочери, ясно? – дно чернильницы глухо стукнуло о столешницу. – И, естественно, прибыль. Но разговор не об этом. Я пришел напомнить, что у тебя осталось всего три дня. Три. Надеюсь, ты понимаешь, что я не шучу.
– Понимаю, – я кивнул. – Но что можно сделать, сидя взаперти?
– Думать, как вернуть деньги. Иначе на что дана человеку башка? Соображай.
С этими словами г-н Штейн покинул кабинет. Верзила-шофер с ухмылкой подмигнул мне и вышел вслед за хозяином. Подобные разговоры повторялись ежедневно. Иногда казалось, что г-н Штейн не верит, что это именно я обокрал его, но даже если и так, других вариантов у него не было. Кто-то же должен за все ответить. Я обессилено лег на диван и закрыл глаза. Завтра пятница. Никаких шансов выбраться отсюда нет. Детектив из меня не получился. Связи между смертью Николя и пропажей денег я не нашел. И таинственную незнакомку тоже. Где деньги, я вряд ли узнаю, и помочь мне некому. Любопытно: в английских тюрьмах подают на завтрак сливочное масло или нет? В армии каждому солдату было положено двадцать граммов масла на завтрак, а по субботам и воскресеньям – по одному куриному яйцу.
Среди ночи я проснулся от невнятного шума за дверью. На всякий случай тихо слез с дивана, подобрался к столу и вооружился бронзовой чернильницей. Если захотят придушить, буду отбиваться до последнего. Щелкнул ключ в замке. Дверь отворилась, и в сером шифоне лунного света, пробивавшегося сквозь решетчатое окно, появился темный силуэт. Пальцы крепче сжали бронзовую фигуру нимфы.
– Антуан, – я узнал голос Кэтрин. – Ты спишь?
Я молчал, напрягая зрение, чтобы рассмотреть, не держит ли она что-нибудь в руках.
– Антуан, – опять тихо позвала девушка, приблизившись к дивану.
– Нет, не сплю, – наконец ответил я, разглядев, что она безоружна.
– Тогда почему не отзываешься?
– Обнимаюсь.
– С кем?
– С нимфой, – я поставил чернильницу на место и подошел к Кэтрин. – Извини. Ночь, луна, камера. О чем еще может думать одинокий узник?
